последний круг

Последний отрывок памяти, сохранившийся в голове и не повреждённый травмой – улыбка сына. Михаэль отчётливо помнит, как натягивал лыжный шлем, проверял крепления на обуви, а Мик, наблюдая сбоку, внезапно засмеялся. Почему? Маленькое пятно лыжной смазки как-то оказалось на щеке отца. – Пап, давай сотру, – не заморачиваясь, мальчишка прошёлся рукавом куртки по лицу, стирая всю грязь. Он даже не представляет, что произойдёт в считанные минуты. Скорость, резкий удар, хруст. Темнота. Шумахер не понимает, как оказался здесь. Видит гаснущие огни, и нога сама продавливает педаль газа. Почему трибуны пусты? Почему он на двадцатой позиции? Почему машины такие разные? Как федерация одобрила проведение гонки под покровом ночи, без включенных софитов? Тревога сковывает грудную клетку, кокпит в одно мгновение становится до жути неудобным, но Михаэль не позволяет внешним условиям одержать над собой верх. Он гонщик, и окружающая среда давно перестала быть проблемой. Но не сегодня. Первый круг, десятый, двадцатый… Немец всё ещё на двадцатой позиции. Он должен обогнать хоть кого-нибудь, но все пролетают мимо него, ещё сильнее увеличивая отрыв – в такие моменты Михаэль старается понять, с кем вообще он соревнуется. Вилльямс, Симтек, Феррари… Но это же невозможно. – В этом месте всё возможно, Михаэль. Айртон Сенна. Чёртов Айртон Сенна говорит с ним по радио, а Ратценбергер и Вильнёв обходят его с двух сторон, обгоняя на несколько кругов. Шумахер не может поверить своим ушам, но хватает взгляда в боковое зеркало, чтобы воочию увидеть нахальный взгляд бразильского гонщика, уже через несколько секунд нагоняющего немца по внутренней стороне круга. Он не придёт победителем. Так и будет на двадцатой позиции соревноваться с погибшими гонщиками, пока гонка не окончится. Сороковой круг, пятидесятый, шестидесятый… Немец не отпускает педаль газа, цепляет задом поребрики в шиканах, но не смеет останавливаться. Он обязан ехать, он будет гнать до самого конца, но главная проблема в том, что конец так и не наступает. Проходят ещё десятки кругов, Михаэль сбивается со счёта, но клетчатый флаг так и не появляется. – Ты до сих пор не понял? Ты будешь ехать бесконечно. – Почему? Айртон, скажи мне, почему? На несколько секунд в радио наступает тишина. Михаэль высчитывает эти чёртовы секунды, бегает взглядом по треку, пытаясь понять, где находится Вилльямс, но машина резко обходит его с внутренней стороны и устремляется вперёд. – Ты должен сделать выбор, Шуми. Отвлёкшись, Михаэль не замечает, как прямо перед ним рушится гоночный асфальт – прожимая педаль тормоза, гонщик чувствует, как она проваливается, а машина лишь сильнее набирает скорость. Резко прокрутив руль, немец обходит препятствие, но с трудом выходит из заноса – болид остаётся на треке, в очередной раз зацепив поребрик. – Это ты зря. Переключая передачи перед очередным поворотом, чтобы искусственно сбросить скорость, гонщик замечает очередную поломку – коробка застряла на пятой передаче. Символизм, знак свыше – без разницы. Суть заключается лишь в том, что Михаэль понятия не имеет, как на такой скорости ему преодолеть Параболику. Мышцы сводит судорогой от усилий, пот заливает глаза, запотевший визор блокирует обзор, но Шумахер находит в себе силы пройти этот сегмент трека. Если это Монца, то сейчас должна появиться возможность расслабиться на финишной прямой, но вся надежда на спокойствие рассыпается, как песок – Параболику сменяет Бланшимон, за ним идёт Пухон… Немец не имеет ни малейшего понятия, сколько ему ещё нужно продержаться. Пока рядом вновь не пролетает бразилец, которого он никак не мог увидеть в боковые зеркала, потому что они попросту отвалились. – Я так больше не могу, Айртон… – Ты сильный. Не позволь «ему» выбросить тебя с трека. – Кому? Жёлтый шлем с каждой секундой удаляется всё дальше и дальше, и как бы Михаэль ни старался его догнать, всё бестолку. – Кому, Айртон?! Сотня кругов преодолена. Михаэль не знает, когда всё это закончится. Чем дольше он едет, тем больше препятствий на треке расстилают свои объятия, желая забрать его в тёмную пустоту – набирая скорость, немец на последнем издыхании объезжает бездонные ямы, стирает тяжелые капли ливня с визора и уже не обращает внимания на образующиеся глубокие лужи. Отвлёкшись на очередную шикану, Шумахер интуитивно продавливает педаль тормоза, когда с болида на скорости срывает капот – двигатель уже не стучит, а ревёт, как подбитый зверь, и Михаэль понимает причину. Он прекрасно видит деформированный двигатель, но не понимает, почему болид не останавливается. Если это гидроудар, то машина давно должна была заглохнуть – какого чёрта он всё ещё в движении? В какой-то момент немец чувствует, что больше не может продолжать. Это физически невозможно. Сколько он проехал на двадцатой позиции – двести кругов, триста? Несмотря на безупречную подготовку, даже он не может столько держаться. Закрыв глаза и отпустив руль, Михаэль несётся прямо в бетонное ограждение, пока не чувствует удар. Правда, не спереди, а в бок. – Ты слышал, что я тебе сказал?! Возникает ощущение, будто крик раздаётся совсем рядом, прямо над ухом, но, распахнув глаза, Михаэль видит лишь несущийся болид и отрывающегося спереди Сенну. – Я не понимаю, что происходит. – Ты умираешь, Михаэль! Вот, что происходит! Резко перехватив ладонями руль, немец возвращается на трек. Открывается второе дыхание, страх сковывает грудь ледяными щупальцами, а концентрация в доли секунды становится ещё выше, чем на старте. Этого же не может быть. Он проехал уже три гонки на сломанном болиде, как он может умирать? – Нет. В радио слышен смешок, и на волне снова воцаряется тишина. Обхватывая руль до скрипа перчаток, Михаэль игнорирует оторвавшееся переднее колесо – он сконцентрирован лишь на том, чтобы объезжать образовавшиеся ямы, ведущие в пропасть, да контролировать болид в шиканах. Казалось, что эти чёртовы ямы теперь на каждом шагу. – Сколько нам ещё ехать? Когда выбросят клетчатый флаг? Как нам, чёрт его дери, хватает топлива?! – Никак. Оно никогда не закончится. Пятисотый круг. Этап паники пройден, и остался лишь холодный расчёт вкупе с отсутствием малейшей ясности. Чем больше Айртон говорил, тем меньше Михаэль понимал, что происходит на этом треке. Металлическая обшивка давно слетела с болида, и теперь он ехал, считай, на голой груде металла – шины давно стёрлись об асфальт и чужие обломки деталей, а температура в кокпите давно превысила семьдесят градусов. Может, он не умирает, а давно мёртв? Иначе не объяснить, почему он всё ещё в деле. «Ты жив». Шумахер крутит головой по сторонам – этот звук идёт не из радио, у Сенны другой голос. Так он умирает, мёртв или жив? Кого ему слушать, кому верить? На шестой сотне уже не хватает сил строить собственные мысли, и остаётся возможность лишь слушать. «Ты должен остановиться. Сейчас же». Михаэль хочет надавить на тормоз, но педаль попросту отсутствует – гонщик отпускает газ, но болид на пятой передаче едет сам. Остаётся только объезжать пропасти и слушать голос. «Остановись». – Я не могу! –  Михаэль кричит во всю глотку, но пролетающие рядом болиды заглушают его голос. «Можешь». Он устал. Он чертовски устал гнаться, неизвестно ради чего, неизвестно где, так и держась на двадцатой позиции на разбитом болиде. Есть ли вообще какой-либо смысл в том, что происходит? Впрочем, когда впереди появляется глубокая трещина, разделяющая сегмент трека на две части, Михаэль теряет всякую надежду. Просто закрывает глаза и отпускает руль, пока не чувствует удар в бок. – Айртон, какого… Это не Айртон. Серебристый Макларен напрочь выбивает его с трека, но вместо привычного торможения с тряской Шумахер чувствует падение – тёмный тоннель дезориентирует, не оставляя ни малейшей уверенности в том, что он выживет. Только вместо глухого удара их ждёт мягкое приземление в… Почему они в лесу? Мика вылезает из кокпита первым. На его болиде ни царапины, в то время как Михаэль сидит на горячих обломках – мышцы сводит, тело колотит, но немец находит в себе силы, чтобы выбраться. – Ты… Уничтожил мою машину! – Нет. Я освободил тебя. Финн протягивает руку, но Шумахер отталкивает её. Пожав плечами, Мика медленно шагает вглубь леса, и Михаэлю не остаётся ничего, как медленно следовать за ним. Ветку за веткой, кочку за кочкой, в полной темноте – горит лишь серебристый комбинезон впереди. Время растягивается, превращаясь в петлю, и Михаэль поднимает осознанный взгляд лишь в тот момент, когда замечает пограничный столбик – он горит ещё ярче, чем комбинезон финна. – Ты пойдешь со мной? – Нет. Дальше ты должен идти один. Сделав шаг к столбику, Шумахер ещё некоторое время стоит на месте, не зная, что ему делать. Оглядывается по сторонам, рассматривает свои стёртые до кровавых мозолей ладони, но не торопится сделать ещё один шаг. Что, если это конец? Что, если он умрёт? Оглянувшись на Мику, Михаэль хочет получить ответы на свои вопросы, но не может сказать ни слова. – Всё будет хорошо. Иди. Сжав зубы, немец слабо кивает. Мика кивает ему в ответ. Шаг. Всего лишь шаг. И ослепительная вспышка. Медленно раскрыв глаза, Михаэль смотрит по сторонам. Больничная палата. Тихий писк аппаратов. Кислородная маска. Искренняя улыбка человека, наблюдающего за ним из-за стеклянной двери.