Мафия:Игры без правил

От лица Т/и: Дождь. Он всегда шел в этот день. Пять лет уже, как часы. Не ливень, смывающий все с лица земли, а этот мерзкий, назойливый, холодный осенний дождь. Он просачивался под воротник старенького плаща, цеплялся каплями за ресницы и настойчиво стучал по крыше автобуса, везущего меня в ночную смену. Я смотрела в запотевшее стекло, где отражалось мое бледное, усталое лицо. Тени под глазами казались глубже обычного. Пять лет. Ровно столько прошло с тех пор, как этот самый дождь отстукивал по крыше катафалка, увозившего в небытие маму и папу. Автокатастрофа. Банально. Жестоко. Окончательно. Обычная скользкая дорога, не справившийся с управлением фуровщик… и все. Моя жизнь раскололась на «до» и «после». До — это теплый дом, смех за ужином, папины шутки про мои будущие врачебные подвиги, мамины объятья, пахнущие ванилью. После — пустота, тикающие в тишине часы в слишком большой квартире, бесконечные долги (оказывается, папа вложил все в рискованный проект, который рухнул вместе с ними), и это гнетущее чувство, что я должна выжить. Для них. Потому что они бы хотели этого. Потому что я — их единственное, что осталось. Медицинский университет стал не столько мечтой, сколько якорем. Спасением. Здесь, среди запахов антисептика, учебников толщиной с кирпич и бесконечных дежурств, можно было не чувствовать. Вернее, чувствовать что-то другое — остроту скальпеля знаний, боль пациентов, которую можно облегчить, усталость, не оставляющую места для личных демонов. Я училась на износ, брала подработки медсестрой где только можно, лишь бы не возвращаться в ту квартиру-призрак слишком рано. Сегодня — ночная смена в приемном отделении городской больницы №9. Не самое престижное место, зато платят сразу и дают бесценный опыт. А еще здесь всегда так шумно, что некогда думать о дожде и датах. Автобус резко дернулся, остановившись на моей остановке. Я натянула капюшон глубже и выскочила в промозглую ночь. До больницы — минут десять пешком через несколько тихих, плохо освещенных кварталов. Город в этом районе засыпал рано, только редкие машины шипели шинами по мокрому асфальту. Я ускорила шаг, свернув в знакомый короткий переулок — это срезало путь. Фонарь на его конце мигал, как предсмертная агония светляка, оставляя большую часть узкого прохода в глубокой тени. Влажный воздух пропитался запахом мусорных баков и сырости. Именно тогда я их услышала. Голоса. Резкие, шипящие. Не разговор — скорее, угроза. Я замерла, прижавшись к холодной кирпичной стене. Сердце вдруг застучало с такой силой, что заглушило шум дождя. Иди другой дорогой, — пронеслось в голове инстинктивное предупреждение. Но другая дорога — это лишние пятнадцать минут, а я уже опаздывала. Просто пройди быстро, не смотри. Внутренний голос звучал неубедительно. Я сделала шаг вперед, затем еще один. Тени в глубине переулка сгущались, принимая очертания людей. Трое. Двое стояли, напряженные, как пружины, третий — высокий мужчина в темном пальто — был прижат к стене. Освещения не хватало, но я увидела блеск в руке одного из нападавших. Нож? Пистолет? Кровь стучала в висках. — …Должен был предупредить, — прозвучал низкий, ледяной голос. Он не кричал. В этом тоне не было даже злости. Только абсолютная, бездонная пустота и неоспоримая власть. — Но ты решил играть в свои игры. — Босс, я… я все объясню! — Голос прижатого мужчины дрожал, в нем слышалась чистейшая, животная паника. — Это не я! Клянусь! Это Сан… Звук был коротким, глухим, как хлопок лопнувшего воздушного шарика, но в разы громче в ночной тишине. Я вздрогнула всем телом. Мужчина у стены резко дернулся и осел, как подкошенный. Его тело безвольно сползло по мокрой стене на землю. Время остановилось. Дождь, шум города, мое собственное дыхание — все исчезло. Остались только капли, падающие на лицо мертвеца, широко открытые, ничего не видящие глаза, и темное пятно, растекающееся по асфальту, смешиваясь с дождевой водой. *Кровь.* Столько крови. Как тогда, на месте аварии… Только здесь она была теплой, только что пролитой, и от нее шел пар в холодном воздухе. Я вскрикнула. Тихо, больше от ужаса, чем намеренно. Но этого было достаточно. Двое оставшихся в живых резко повернулись ко мне. Один, коренастый, с перекошенным от ярости лицом, инстинктивно поднял руку с пистолетом. Но второй — тот, кто говорил, тот, чей голос был лед и сталь, — просто повернул голову. Их взгляды встретились с моими. Он был молод. Невероятно молод для того леденящего тона и той… ауры абсолютной власти, что исходила от него. Идеальные, почти скульптурные черты лица. Густые темные волосы, намокшие от дождя. Но глаза… Боже, его глаза. Это были не глаза человека. Это были бездонные черные озера, в которых не отражалось ничего. Ни страха, ни гнева, ни даже любопытства. Только пустота и холодная оценка. Он смотрел на меня, как энтомолог смотрит на неожиданно заползшее насекомое. Интерес? Скорее, необходимость определить степень угрозы и способ устранения. — Свидетельница, — произнес он ровно, без интонации. Это был не вопрос, а констатация факта. Как диагноз. Коренастый мужчина сделал шаг в мою сторону, пистолет теперь был направлен четко в мою грудь. Его пальцы нервно сжимали рукоять. — Босс, разберемся? — прорычал он. Молодой человек, Босс, не отвечая своему подручному, не отрывал от меня взгляда. Его глаза медленно скользнули по моему лицу, задержались на значке медсестры, приколотом к плащу, на моей сумке с учебниками. Казалось, он сканировал меня, впитывая каждую деталь. Этот взгляд парализовал сильнее пистолета. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. В горле стоял ком. Все мое тело дрожало, но не от холода. От чистого, неразбавленного ужаса. Передо мной лежал труп, и эти двое убили его с такой же легкостью, как я смахиваю пыль со стола. И теперь они смотрели на меня. Воспоминания нахлынули лавиной. Мигалки «скорой», покрывало, наброшенное на два знакомых силуэта на асфальте, холод металла катафалка под ладонью, чей-то голос: «Родители погибли мгновенно…» И вот теперь снова кровь. Снова смерть. Снова я — свидетельница. Только на этот раз убийцы смотрели мне в глаза. Беги! — закричал внутри меня инстинкт самосохранения. Но ноги были ватными, прикованными к мокрому асфальту. Крикни!Но голос пропал. Я могла только смотреть в эти черные, бездонные глаза, чувствуя, как жизнь медленно утекает из меня вместе с теплом. Он слегка наклонил голову. Микроскопическое движение. Но в его взгляде появилось что-то… новое. Не сочувствие. Ни в коем случае. Скорее, расчет. Оценка ресурса. Как будто я была не человеком, а переменной в сложном уравнении. — Не трогай ее, — произнес он наконец, обращаясь к коренастому. Голос был тихим, но он резал ночь, как лезвие. — Пока. Слово «пока» повисло в воздухе, холодное и многообещающее. Оно звучало не как обещание безопасности, а как отсрочка приговора. Коренастый недовольно буркнул, но опустил пистолет, хотя его взгляд, полный ненависти и предупреждения, все еще сверлил меня. Босс снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд скользнул вниз, к моим дрожащим рукам, сжимавшим края плаща, к сумке, которая вот-вот выпадет из ослабевших пальцев. Казалось, он запоминал. Каждую деталь. Каждую черту. Каждую каплю страха на моем лице. — Убери это, — он кивнул на тело у своих ног, обращаясь к подручному, его голос снова стал деловым, будто он отдавал распоряжение о вывозе мусора. — Чисто. Затем он сделал шаг в мою сторону. Всего один шаг. Но он сократил расстояние, и я почувствовала, как волна холода, исходящая от него, накрыла меня с головой. Он остановился в метре. Я могла разглядеть капли дождя на его ресницах, идеальную линию скулы, жесткую складку губ. Запах — дорогой мужской парфюм, смешанный с холодной сталью и… медью? Кровью? Он смотрел на меня, не мигая. Его черные глаза казались бездонными колодцами, в которые можно упасть и исчезнуть навсегда. В них не было ни жалости, ни злобы. Только абсолютный, безраздельный контроль над ситуацией. И надо мной. — Ты видела слишком много, — произнес он тихо, почти ласково, но в этой ласковости крылась леденящая душу угроза. Его голос был низким, бархатистым, но каждое слово падало, как камень в бездну. — Забудь. Если хочешь жить. Поняла? Я не могла ответить. Я не могла пошевелиться. Я только кивнула. Резко, судорожно. Слезы, смешанные с дождем, текли по моим щекам, но я даже не осознавала этого. Единственная мысль, пульсирующая в оцепеневшем мозгу: Жить. Я хочу жить. Он задержал взгляд на моем лице еще на мгновение, будто проверяя искренность моего страха, эффективность своей угрозы. Потом его губы тронуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение. Или презрение. Мне было не разобрать. — Умная девочка, — прошелестел он. Эти слова звучали как самый страшный приговор. Затем он повернулся, спиной ко мне, демонстрируя абсолютное пренебрежение к моей ничтожной персоне как к угрозе. Его пальто развевалось. — Йонг, — бросил он через плечо коренастому, который уже волок тело убитого вглубь переулка, к черному внедорожнику, который я только сейчас заметила, притаившийся в тени. — Быстро. Он пошел прочь, не оглядываясь, сливаясь с тенями переулка, как призрак. Его подручный, бросив на меня последний ненавидящий взгляд, скрылся за машиной. Я осталась одна. Стоять под ледяным дождем, дрожа всем телом, глядя на темное пятно на асфальте, которое дождь уже старательно размывал. Запах крови все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и бензина от уезжающего внедорожника. Рука инстинктивно сжала значок медсестры — символ помощи, спасения, жизни. Ирония была горькой и абсолютной. Я пришла спасать, а оказалась на краю гибели. Я изучала анатомию, физиологию, как бороться за жизнь, а только что столкнулась с воплощенной смертью, холодной и безжалостной. Тело наконец послушалось. Я развернулась и побежала. Не к больнице. Прочь. От этого переулка. От этого пятна. От этого леденящего голоса и этих черных, бездонных глаз, которые, казалось, все еще смотрят мне в спину. Я бежала, спотыкаясь о мокрый асфальт, задыхаясь от рыданий и страха, чувствуя, как реальность распадается на части. Знакомая боль потери родителей смешалась с новым, острым ужасом настоящего. Я добежала до освещенной улицы, прислонилась к мокрой стене магазина, пытаясь перевести дыхание. Руки тряслись так, что я с трудом достала телефон. Больница. Я должна была быть в больнице. Но как я туда пойду? Как я смогу смотреть в глаза пациентам, зная, что только что видела, как человека лишили жизни с такой же легкостью, как я снимаю показания с тонометра? Как я смогу касаться живых тел, помня, как безжизненно сползло по стене то? И самое страшное — это слово. «Пока». Оно висело над моей головой, как дамоклов меч. Он знал, кто я. Он видел мой значок. Он запомнил мое лицо. И его холодная, безличная угроза была реальнее всего, что я знала. Дождь лил не переставая. Он смывал кровь с асфальта, но не мог смыть ее из моей памяти. И не мог смыть леденящий ужас от мысли, что моя борьба за выживание только что перешла в совершенно новую, чудовищную фазу. Я выжила в аварии, которая забрала родителей. Пережила боль, одиночество, нужду. Но переживу ли я встречу с этими черными глазами и тем голосом, который звучал как приговор? Я посмотрела на часы. Я опаздывала на смену почти на час. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я вытерла лицо, пытаясь стереть следы слез и дождя. И пошла. Не домой. В больницу. Потому что у меня не было выбора. Потому что там, среди шума приемного покоя, запахов болезней и лекарств, я могла хоть на время спрятаться. Или попытаться. Потому что бежать было некуда. И потому что где-то в этом городе, во тьме, был человек, который сказал мне «Пока». И я знала — это не конец. Это было только начало кошмара.