Одна судьба на двоих

Приказ Стрейда повис в воздухе, холодный и неоспоримый. Дверь в его спальню закрылась, оставив их одних в тишине гостиной. Лили и Рен переглянулись. В их глазах не было ни ужаса, ни протеста – лишь усталая, привычная покорность, как у рабочих, отправляющихся на тяжелую, но необходимую смену. Молча они собрали ведра, тряпки, едкую хлорку и резиновые перчатки. Спуск в подвал был отработанным ритуалом. Лили шла первой, осторожно ступая, стараясь не дергать свой забинтованный хвост. Каждая ступенька отзывалась в нем тупой, ноющей болью, напоминая о вчерашнем. Воздух в подвале ударил в нос знакомой смесью – запах крови, пота, страха и свежей, едкой химии. И чего-то нового. Дрожь живого, несломленного полностью страха. В центре комнаты, прикованная к тому же металлическому столбу, сидела девушка. Та самая, с фиолетовыми волосами, которых теперь почти не было видно под слоем грязи и запекшейся крови. Она сидела на полу, подогнув ноги, ее голова была опущена на колени, а плечи мелко вздрагивали. На звук их шагов она резко подняла голову. Ее глаза, огромные от ужаса, метнулись к ним. И сразу же расширились еще больше, наполнившись непониманием и новым, диким страхом. Ее взгляд скользнул по их головам, задержался на рыжих ушах Рена, потом на черных ушах Лили, на их хвостах «Это шутка? Люди в костюмах?». На их ошейниках. В ее взгляде читался немой вопрос, смешанный с суеверным ужасом. Но когда их хвосты и уши зашевелились, девушка замерла. «Что вы за существа?» Лили проигнорировала этот взгляд. Она поставила ведро с водой на пол с глухим стуком и, тяжело вздохнув, надела резиновые перчатки. Рен молча последовал ее примеру. Они принялись за работу, как роботы. Лили оттирала пол, с силой вдавливая щетку в бурые, засохшие пятна. Рен проходился тряпкой по стеллажу с инструментами, смывая с них темную, липкую пленку. Алиса не сводила с них глаз. Ее первоначальный животный ужас постепенно начал сменяться робкой, безумной надеждой. Они были не как он. Они были странными, но они убирались. Значит, они здесь…? Прислуга? Может быть… такие же жертвы? — Эй… — ее голос сорвался, хриплый и сдавленный от криков. — Вы… вы кто? Лили даже не взглянула в ее сторону. Рен на секунду замер, но потом продолжил вытирать дрель. — Пожалуйста… — в голосе Алисы послышались слезы. — Он… он сумасшедший. Вы должны мне помочь. Мы можем… мы можем вместе выбраться отсюда. Лили с силой швырнула щетку в ведро, брызги хлорки полетели во все стороны. —Заткнись, — прошипела она, не оборачиваясь. — Никто никуда не собирается. Но Алиса, подхлестнутая хотя бы какой-то реакцией, уже не могла остановиться. Слезы потекли по ее грязным щекам. —Но мы можем! Нас трое! Мы можем напасть на него, когда он войдет, связать его… Я… Я вам заплачу! У моих родителей есть деньги! Очень много денег! Сколько хотите? Назовите сумму! Рен вздохнул, поставив на место уже чистый молоток. Его оранжевые глаза с тоской посмотрели на Лили, словно говоря: «Ну вот, началось». Лили медленно выпрямилась. Она повернулась к прикованной девушке. Ее изумрудные глаза, обычно полные то боли, то нежности к Рену, сейчас были холодными, как лед. —Ты совсем дура? — ее голос прозвучал тихо, но с такой уничтожающей язвительностью, что Алиса физически отпрянула. — Ты вообще где, по-твоему, находишься? В голливудском триллере, где хорошие люди побеждают? — Но… — попыталась возразить Алиса. — Сука, заткнись! — голос Лили взорвался, эхом отозвавшись в каменном подвале. Она сделала шаг к девушке, и та инстинктивно вжалась в столб. — Ты видишь эти ошейники? — Лили дернула пальцем свой ошейник. — Это не бижутерия! Это шокеры. Он может свалить нас с ног одним нажатием кнопки. Ты видишь эти камеры? — она махнула рукой в сторону висящих на потолке камер видеонаблюдения. — Он все видит! Все слышит! Твои идиотские планы побега – это просто еще одно развлечение для него! — Лили, хватит, — тихо сказал Рен, касаясь ее плеча. — Не трогай меня, Рен! — взвизгнула Лили, сбрасывая его руку. Вся ее накопленная злость, боль от хвоста, унижение, страх – все выплеснулось на эту испуганную, наивную девчонку. — Ты думаешь, мы не пытались? Думаешь, ты первая, кого мы тут видим? Они все тут были! Умоляли, плакали, угрожали! И все они сейчас в печи! — она резко ткнула пальцем в сторону массивной печи для обжига. — Ты – мясо! Понимаешь? Очередной кусок мяса, который он будет резать, пока не надоест! А мы здесь для того, чтобы потом оттирать тебя от пола! Алиса рыдала, трясясь как осиновый лист. Ее последние надежды рушились под жестоким напором правды. — А ты знаешь, что он сделает с нами, если мы хотя бы пальцем тебя тронем? — Лили наклонилась к ней, ее лицо исказила гримаса ненависти. — Он сломает нам все, что можно сломать. Он заставит нас мучать друг друга на камеру. И мы будем это делать! Потому что выбор не между жизнью и смертью. Мы хотим жить! Хотя бы так! А ты… ты просто скоротаешь здесь несколько дней и сдохнешь. И мы будем убирать твои кишки с пола. И будем рады, что это не наши! — Лили! — резко крикнул Рен, хватая ее за руку и оттягивая назад. — Все! Прекрати! Лили отшатнулась, тяжело дыша. Слезы гнева и бессилия текли по ее лицу. Она вся дрожала. Рен обнял ее, прижал к себе, пытаясь успокоить. Алиса смотрела на них, и в ее глазах теперь не было ничего, кроме пустоты и окончательного, всепоглощающего ужаса. Правда, жестокая и неоспоримая, добила ее. Рен, не отпуская Лили, посмотрел на Алису. Его голос был усталым, но без злобы. —Она права, — тихо сказал он. — Любая попытка – это смерть. Для всех. Молчи. Делай то, что он говорит. Может, он… оставит тебя в живых или... быстро закончит с тобой. Это единственная надежда, которая у тебя есть. Он развернул Лили и повел ее к лестнице. Уборка была закончена. Они сделали свое дело. Поднимаясь по ступенькам, Лили всхлипнула. —Прости… я просто… —Знаю, — перебил он ее. Они не оборачивались на тихие, прерывистые всхлипы, доносившиеся из подвала. В глубине души им обоих было ее жаль. Жаль эту глупую, наивную девчонку, попавшую в жерно чужого безумия. Но эта жалость была роскошью, которую они не могли себе позволить. Их мир был жестоким, и чтобы выжить в нем, нужно было быть жестокими самим. Даже к тем, кто слабее. Особенно к тем, кто слабее. Дверь в подвал закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая мир относительно нормальной, хоть и порабощенной жизни, от того ада, что остался внизу. Лили, все еще дрожа от выплеснутой ярости, почти побежала на кухню, схватила стакан, набирая холодную воду из под крана и с жадностью выпила ее, пытаясь смыть ком горькой жалости и злобы, застрявший в горле. Рен шел за ней медленнее. Его обычно выразительное лицо было задумчивым и мрачным. Он остановился посреди гостиной, его оранжевые глаза уставились в одну точку на стене. Тишина в доме была оглушительной. Слишком тихой после криков и их собственной ссоры. И в этой тишине его мысли зазвучали с пугающей ясностью. «До нее… все было проще.» Он поймал себя на этой мысли, и она поразила его своей холодной, беспощадной правотой. Да, до Лили было бесконечно хуже. Бесконечно одиноко. Он был пустой оболочкой, механически выполняющей команды, живущей от «пытки» до «пытки», находя спасение лишь в вымышленных мирах аниме. Но в этой пустоте не было боли, которую он чувствовал сейчас. Не было этой душераздирающей, сводящей с ума тревоги за другого человека. Раньше, когда Стрейд приводил новых жертв, Рен мог смотреть на них с холодным, почти научным интересом. Он изучал их реакции, предугадывал действия Стрейда. Он чувствовал лишь легкое презрение к их слабости и быстротечности. И страх только за себя. Чистый, простой, животный страх. Теперь же… Теперь, глядя на эту девушку, Алису, он чувствовал что-то еще. Острую, физическую боль где-то в груди. Жалость. И самый страшный страх – не за себя, а за Лили. За то, что однажды ее ждет та же участь. Или что ее боль станет его болью в тысячу раз сильнее. Он стал уязвим. У него появилось слабое место. И Стрейд это знал. Играл на этом. Наслаждался этим. «Было бы лучше, если бы ее никогда не было» – пронеслось в голове, но его мысль была логичной. Без Лили он бы не знал этой боли. Он бы выживал, как животное, не мучаясь от сострадания, от привязанности, от этой вечной тревоги. Он бы не рисковал всем ради одного неосторожного прикосновения, одного поцелуя в шею, который мог привести к сломанному хвосту и вот к таким вот сценам. Он поднял взгляд на Лили. Она стояла у раковины, опершись на нее руками, ее спина была напряжена, а черные уши прижаты к голове. Она чувствовала его взгляд и обернулась. Ее изумрудные глаза были полны слез. — Что? – спросила она, и в ее голосе все еще дрожали остатки ярости и обиды. Рен подошел к ней ближе. Ему нужно было сказать это. Высказать этот яд, копившийся внутри. —Знаешь, о чем я думаю? – начал он, его голос звучал непривычно глухо. – Я думаю о том, что до тебя… мне было легче. Лили смотрела на него, не понимая. —Что? — До того, как он привел тебя, – продолжил он, избегая ее взгляда. – Я был… пустым. Делал, что говорят. Боялся только за свою шкуру. Смотрел на них, – он кивнул в сторону подвала, – и не чувствовал ничего. Ничего, Лили! А сейчас… Сейчас я смотрю на эту дуру и мне ее жаль! Мне больно за нее! А за тебя… за тебя я боюсь так, что готов с ума сойти! Эта боль… она хуже, чем все его пытки! Лили отшатнулась, будто он ее ударил. Ее глаза расширились от непонимания и растущей обиды. —То есть… то есть что? Ты жалеешь, что я здесь? – ее голос сорвался на высокую, истеричную ноту. – Хочешь, чтобы я сдохла в том подвале, как эта? Чтобы тебе спокойнее жилось? — Нет! – резко крикнул он. – Я не это имею в виду! Я говорю, что из-за тебя я стал слабым! Уязвимым! Он теперь может бить по тебе, чтобы сделать больно мне! И это… это убьет нас обоих! Лучше бы я остался одним! Лучше бы ничего не чувствовал! Эти слова, вырвавшиеся с такой силой и искренностью, повисли в воздухе как приговор. Лили смотрела на него, и ее лицо постепенно менялось. Сначала с боли и обиды оно перешло в гнев, а затем в чистую, ничем не разбавленную ярость. — Ах так? – прошипела она, ее черные уши дрогнули. – Я делаю тебя слабым? Я – твоя слабость? Ну конечно! Это я во всем виновата! Это я заставила тебя чувствовать! А ты, значит, хотел бы так и остаться его бездушной куклой? Его послушным зверьком, который срет кирпичами при виде хозяина?! — Лили, замолчи! – предупредил он, но было поздно. — Нет, не замолчу! – она кричала, ее голос звенел. – Ты знаешь, что? Может, он и прав! Может, мы и правда просто животные! Которые дерутся за место под солнцем! И если я делаю тебя слабым, то может тебе и правда лучше без меня! Она рванулась к нему в ярости. Ее пальцы с короткими когтями впились ему в лицо, оставляя красные царапины на щеке. Рен, оглушенный ее реакцией и собственными словами, отшатнулся, а затем ответил тем же. Он схватил ее за запястья, они сцепились, как два диких зверя, рыча, царапаясь, пытаясь причинить боль, выплеснуть всю ту боль, что копилась внутри и не находила другого выхода. Они катались по полу гостиной, опрокинули стул, их дыхание спиралось от рыданий и криков. Это не была драка за жизнь. Это было саморазрушение. Они били именно того, кто был им дороже всего, потому что больше некому было принять на себя этот удар. В конце концов они отползли друг от друга, тяжело дыша. На их коже краснели свежие царапины, у Лили распухла губа, у Рена кровоточила щека. Они сидели на полу, по разные стороны кухни, не в силах смотреть друг на друга. Горечь и стыд заполняли комнату, густые, как смоль. Молча, не глядя друг на друга, они поднялись и разошлись. Рен заперся в их комнате, Лили осталась в гостиной, свернувшись калачиком на холодном полу возле дивана. Они не разговаривали. Не извинялись. Казалось, та хрупкая связь, что они выстроили, окончательно разорвана. Ночь опустилась на дом, черная и беспросветная. Спать не хотелось. Только лежать и чувствовать, как ноет каждая царапина на коже и каждая рана в душе. Глубокой ночью, когда часы пробили три, дверь их комнаты тихо скрипнула. Рен вышел. Он прошел в гостиную и остановился над Лили. Она не спала. Она смотрела на него в темноте, ее глаза блестели от недавних слёз. Он не сказал ни слова. Просто опустился перед ней на колени. Его пальцы, легкие как пух, коснулись ее распухшей губы. Она вздрогнула, но не оттолкнула его. Потом его рука скользнула ниже, коснулась синяка на ее плече, оставленного его же пальцами. Лили медленно подняла руку и коснулась окровавленной царапины на его щеке. Ее прикосновение было таким же осторожным, исследующим, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Они не говорили. Слова были бесполезны и предательски. Они могли лишь чувствовать. Его пальцы разжали ее сжатые кулаки, вложились в ее ладони. Потом скользнули по ее рукам, к локтям, к плечам. Она ответила ему тем же, ее пальцы дрожали, когда она касалась его спины, его груди, ощущая под кожей ровный стук его сердца. Это не было страстью. Это была необходимость. Потребность убедиться, что другой жив. Что он здесь. Что, несмотря на боль, которую они причинили друг другу, эта связь, эта страшная, уродливая, болезненная связь – все еще существует. Он наклонился и прильнул губами к ее шее, не кусая, а просто чувствуя ее пульс. Она издала тихий, сдавленный звук и вцепилась пальцами в его волосы. Их движения были медленными, почти робкими, полными вопроса и разрешения. Они искали друг на друге места, не тронутые болью, но таких не было. Каждый сантиметр их кожи помнил и ласки, и удары. И теперь прикосновения к этим местам были одновременно и болью, и исцелением. Напоминанием о ранах и подтверждением, что они все еще могут чувствовать что-то кроме боли. Они не стремились к кульминации. Они стремились к близости. К тому, чтобы в этом аду, в этой тишине, полной невысказанных обид, найти хоть крупицу того хорошего, что у них было. И они нашли ее в дрожи кожи под пальцами, в прерывистом дыхании, в тихих, бессловесных стонах, в которых было прощение, принятие и отчаянная, безумная любовь, способная родиться и выжить только здесь, среди крови, предательства и лжи. Они заснули под утро на полу в гостиной, сплетясь телами так тесно, что казалось, их уже никогда не разъять. Царапины на их коже начинали затягиваться. А раны в душе… они оставались. Глубокие и кровоточащие. Но теперь они были общими. И это противоречило всем выводам, всем яростным словам, брошенным в лицо. Рен думал, что безразличие — сила. Что пустота — спасение. Но он ошибался. Эта уродливая, испепеляющая связь, выжженная в адском горниле этого дома, была сильнее любого разума, любой воли к самосохранению. Ее уже нельзя было остановить, как нельзя остановить лавину, сорвавшуюся со склона. Они сломались еще в тот момент, когда Стрейд втолкнул Лили в комнату Рена. Не тогда, когда начали делиться крохами тепла, и не тогда, когда впервые прикоснулись друг к другу. А именно тогда — когда их взгляды встретились, и каждый увидел в другом свое отражение. Обезображенное, израненное, но — отражение. Они сломались безвозвратно. И теперь могли существовать только так — причиняя боль тому, кто стал частью тебя, и находя в этой боли единственное доказательство того, что ты еще жив. Цепляясь друг за друга не для того, чтобы выбраться, а для того, чтобы падать в бездну вместе. Их души сплелись в один плотный, болезненный клубок, и любая попытка разорвать эту связь убила бы их вернее любого ножа Стрейда. Они были обречены друг на друга. И в этом безумии было их единственное, уродливое, неоспоримое спасение.