всё не то, чем

Жёлтые тюльпаны на подоконнике притягивают взгляд. Солнечные лучи, падающие на тонкое стекло вазы, рассыпаются по столу бликами радуги. Завороженный, Виктор подставляет пальцы, и радужные отсветы невесомо пляшут по выпирающим костяшкам. Дисперсия, рефракция, отражение; столько научных терминов, чтобы объяснить простейшую магию. — Что ты делаешь? Тёплое дыхание над ухом, такое же присутствие рядом; крепкая рука, накрывающая его ладонь. Радуга, скачущая по чужим широким костяшкам. Виктор знает, что если подастся назад, если откинет голову, то положит её на плечо Джейса. Он бы хотел. Он бы хотел. Почему нет? Ему ничто не мешает. День солнечный и ленивый. Пыльные мошки кружатся в воздухе. Им нужно работать — всегда нужно работать, — но что-то останавливает его. Погода? Чужое тепло? Запах дорогого одеколона на слегка потной шее? — Джейс, — говорит он. Произносить его имя приятно. Приятно знать, что его обладатель ответит. — Что сказали в Совете? — Что наш прототип очень поможет людям. — Он не убирает ладонь и вместо этого переплетает их пальцы. Теперь радуга пляшет на соединённых руках. Виктору кажется, что до него доносится запах цветов. Джейс под его щекой живой, материальный. Точка опоры, точка опоры; как ножки стула, на котором Джейс так любит качаться.  Виктор откидывается назад сильнее, пока его собственный стул не отрывается от земли. Нет, не его — потому что его табуретка стоит в стороне, а он занял стул Джейса. Смешливые каре-зелёные глаза наблюдают за ним с другой стороны лаборатории.  — Ну и кто теперь балуется? — спрашивает Джейс шутливо, с мнимым упрёком. У него широкие плечи, узкая талия, и он кажется таким молодым. Улыбнувшись, Виктор отталкивается от пола, заваливаясь назад — и его поддерживают крепкие руки. — Это эксперимент, — говорит он, глядя вверх, в потолок, покрытый сажей самого последнего взрыва. — Какую гипотезу проверяешь? Развернувшись на табурете, Виктор кладёт ладони Джейсу на грудь. Тот смотрит с улыбкой, и Виктор хочет потрогать языком щель между его передних зубов, сухие тёплые губы, почувствовать биение сердца под пальцами.  — Я люблю тебя, — говорит Джейс, опускаясь перед ним на колени. — Я никуда не уйду. Запрёмся в лаборатории вместе, как тебе такая идея? Почему-то хочется плакать. — М-м, а как же врата? Как мы будем их строить? Джейс берёт его за руку и помогает подняться. Так, рука в руке, они подходят к окну. За ним — блестящий солнцем Пилтовер, белые улицы, зелень деревьев. Высокая башня Хексврат оглядывает город сапфировым глазом. Корабли мелькают в небе, появляются и исчезают вспышками. Как странно. Джейс, совсем молодой, и рукотворный монолит на горизонте.  — Нам надо работать, — рассеянно говорит Виктор. Куда подевались цветы? Они только что стояли прямо у него перед носом.  — Конечно, — шепчет на ухо Джейс, и его руки касаются живота, обжигая через одежду. Виктор придерживает их собственными ладонями, не даёт себя отпустить.  Глубоко вздыхает, ощущая, как расширяется грудь. По губам течёт что-то тёплое. Виктор подносит к ним пальцы. На подушечках остаётся кровь. Джейс разворачивает его к себе. Сцеловывает с губ соль и железо, а когда отстраняется — Виктор видит слёзы и кровь и отчаяние — Он делает шаг в сторону.  — Нужно полить цветы, — задумчиво говорит он, глядя на вазу. Жёлтые тюльпаны почти завяли. Если он польёт их, они оживут. Или он сорвёт новые. Их всегда так много весной. — Оставь, — хмуро отзывается Джейс с другой стороны лаборатории. Устало потирает лицо, сонный, с кругами под глазами. Он раздражённо смотрит на разложенный на столе прибор, сжимая в руке отвёртку. У него что-то не получается. Три победы, девяносто семь поражений. — Дождь польёт. Только закрой окно, ладно? Виктор оборачивается к окну. Оно распахнуто настежь, и холодный осенний ветер бьёт в лицо, принося с собой капли дождя. Они смывают с его лица кровь, и он высовывается из окна по пояс, подставляясь холодным брызгам. Сизые тучи тяжело нависают над аккуратными домиками; порывы ветра пригибают деревья. Виктор плотнее кутается в синее одеяло. Отвернувшись от окна, подходит к дивану, где сидит Джейс. Тот протягивает к нему руки и улыбается, и Виктор позволяет утянуть себя вниз, позволяет обнять, ощущая, как подбородок Джейса утыкается ему в шею. Как его нос касается кожи под ухом. Как губы целуют пульс. — Я приготовил тебе сладкое молоко, — тихо говорит Джейс, и Виктор прижимается к нему крепче, впитывая тепло. Тонкое одеяло и Джейс — единственное, что скрывает его от холода мира. — С настоящим анисом. Тебе холодно? Как твоя нога? Его голос двоится и накладывается, и на секунду кажется почти женским.  — Мам, — зовет Виктор тихо, зная, что ему не ответят. Но тёплая рука гладит его по волосам. Тёплая рука ложится ему на грудь, давит, давит. — Ты не один, — говорит ему голос, который он не слышал уже давно. Голос Джейса. — Виктор, ты не один. Я тебя не оставлю. Виктор вдруг чувствует ногу. Она болит так, что на глаза наворачиваются слёзы. Спина болит тоже — зря он лежал на боку. Лёгкие горят, и от каждого вздоха в них плещется жидкость, как будто он наглотался дождя. Он резко садится, пытается встать, но не может найти трость. Озираясь, замечает её у стола — только это не трость, а костыль, и его руки болят и трясутся от необходимости поддерживать вес бесполезного тела. — Помоги мне, — хрипит он, задыхаясь. Неужели Джейс не видит? Но он и не должен. Почему Виктор вообще об этом подумал? Зачем он это сказал? Он ведь никогда не рассказывал. Зачем отягощать самый светлый ум, что он знает?  Никто не будет оплакивать его, как никто не оплакивал его мать и отца. Как никто не оплакивал Рио. Только Виктор, и Виктор, и Виктор. Уж лучше, когда придёт время, в самый последний момент, он тихо оплачет себя сам. — Джейс, — всё равно шепчет он, уткнувшись в собственные колени. Свернувшись клубком в углу, в темноте, разрываемый чужой силой. — Меня ждёт Совет, — говорит сверху голос, и всё плывёт из-за слёз, но Виктор поднимает глаза. Джейс смотрит в зеркало, поправляя рукава белого пиджака. Виктора для него больше не существует. Лаборатория не вмещает его, никогда не вмещала. Джейс Талис должен принадлежать миру — не Виктору. «Я хочу умереть рядом с тобой», — бьётся в мозгу. И ещё громче, ещё отчаяннее: «Я хочу жить рядом с тобой». Не хочу быть один. Зачем я всё это сделал? Я просто хотел помочь. Он просто хотел… — Джейс, — просит он, впиваясь пальцами в ногу. — Ты можешь принести мне цветы? Тюльпаны… завяли. Но когда Виктор открывает глаза, в лаборатории он один.   Когда Виктор открывает глаза, он один во всём мире. Над головой — белоснежные облака и лазурное небо. Безмятежность и покой царят там, где не существует людей.  Мхи и лишайники отвоёвывают себе место в металле. Вгрызаются в него, кусок за кусочком. Стрекозы трепещут крыльями, подлетая и вновь отдаляясь. Ящерицы вьются среди низкой травы. Жёлтые тюльпаны окружают то, что осталось от человека, для которого Виктор не был калекой, не был непризнанным гением из Зауна, не был больным, или сломленным, или несчастным. Для которого Виктор… был. Просто он. Виктор. Он не смотрит на Джейса, на его статую. Достаточно, что он чувствует его за спиной; сидит, откинувшись, подтянув к себе ногу. Она не болит — уже долгие годы. Сколько бы Виктор отдал, чтобы она заболела вновь. Если бы в этом мире осталось то, что ещё можно отдать… Он знает, что впереди его ждут дела. Бесконечный поход по другим веткам событий, глаза юного Джейса-телепортация-руна, снова и снова, пока это не принесёт результат. Какой? Может, Виктор просто исчезнет. Он бы хотел. Но это будет потом. Сегодня он слишком устал пытаться. Джейс остаётся за его спиной недвижимой константой. Опускает голову, коленопреклонённый. О чём он думал тогда? Повернувшись, Виктор прижимается щекой к фарфору. Он прохладный даже через ткань капюшона. В этом мире для него больше не будет тепла. Может, когда он проснётся в следующий раз, птицы совьют гнездо в голове Джейса. Может, он подарит кому-то новую жизнь. Может, на этот раз Виктору больше не будут сниться кошмары, и Джейс обнимет его — живого — в первый — в последний — раз. Он закрывает глаза, подставляя лицо ясному небу. Жёлтые тюльпаны на подоконнике притягивают взгляд.