Chinatown

It's so Fly-day Fly-day China Town

真夜中の人ごみに

It's so Fly-day Fly-day China Town

はじけるネオンサイン

❀❀❀

Вечер знойный, как и день. Майки вытер руки платком, поданным Санзу. Закуривая, он кивнул Кену, который накинул ему на плечи плащ. Сигарета почти дотлела, когда начал капать дождь. Всё так же молчаливый подчинённый открыл зонт над головой своего оябуна. Сано выплюнул окурок и растоптал его носком оксфордов. По старой привычке Майки не подносил рук к лицу — они постоянно воняли. — Вызвать ко мне Ханагаки, — бросил мужчина перед тем, как сесть на заднее сиденье иномарки. Уже в салоне Майки понял, что начался настоящий ливень. Он откинулся на заднем сиденье, широко расставив ноги, и скрестил руки. Пытаясь поймать крохи дремы, он приказал водителю прибавить звук магнитолы. Бархатистый голос певицы в купе с размеренной поездкой убаюкивал. Майки проснулся уже во дворе особняка, когда Кен открыл дверь, протягивая открытый зонт. Всё вокруг будто устроило бойкот: даже разговорчивый под попперсом Санзу с мёртвыми глазами теребил рукоять катаны. Раздражённо отодвинув зонт, Майки сквозь зубы процедил: — Свободны. — Майки, мы не… — Кену эта идея явно не нравилась. — Свободны, — отчеканил он снова, не поднимая глаз, и направился под навес энгавы. Уже неделя прошла с того момента, как Такемичи изъявил желание отойти от дел. С тех пор всё будто рухнуло. Раскуроченное, зацементированное нутро Майки запульсировало. Как он только не умолял свои луну и солнце остаться рядом… У его любви свои звёзды и своё небо. Стянув пальто, Майки бросил его вместе с обувью и пошёл к магнитоле. Кассета упрямо закрутилась. Сано лишь закатил глаза и покрутил её на ручке. Через минуту голос, который он слушал без остановки уже две недели, зазвучал под аккомпанемент дождя. — Она тебе не надоела? Ммм? — Такемичи, не здороваясь, пошёл к обувному шкафу, ставя сначала туфли Майки, а потом свои. — И даже устав танцевать, я продолжу развлекаться до утра. Хочу выпить там, где будет гавань видна. Вроде так там поётся? За седзи закрытыми Такемичи загрохотал гром, и разбушевалась молния. Майки притянул Ханагаки к себе. Дождь всё лил, как из ведра, смывая ночь за сёдзи. В комнате было тепло и тесно, как в дыхании. Кассетная магнитола плевалась лёгким шумом плёнки, а бархатистый голос певицы поднимал в них что-то, что невозможно было остановить. Майки встал слишком близко. Его пальцы — жёсткие, горячие — скользнули по вороту рубашки Такемичи, рвя застёжку. Такемичи ответил мгновенно: губы, голодные и резкие, стиснули губы Майки, сбивая дыхание. Никаких вопросов, никаких «можно?» — только то, как ладони находят спину, как колени упираются в татами, как тела ловят общий ритм. Они двигались в такт музыке, но не слышали её — она стала их пульсом. Пальцы цеплялись, губы кусали, дыхание рвалось короткими, почти болезненными рывками. Дождь бился о крышу, будто подгонял их, будто сам город требовал этой встречи. Сёдзи дрожали от ветра, но внутри мир был замкнут до одного-единственного пространства — где их тела и голоса, сорванные от страсти, смешивались с хрипом затёртой кассеты. Никаких обязательств. Никакого завтра. Только эта ночь, этот ливень, этот город и они — сорванные с якоря, потерявшие берег. — Боже… Люби меня, как я тебя… Люби меня, — Майки выжимался в тело Такемичи, желая слиться с ним в единую плоть. Но… Такемичи проснулся от весеннего сна, вспомнив, что на дворе почти осень, ещё каких-то две недели до прощания с юностью. Он мягко оттолкнул Майки и с лёгкой улыбкой покачал головой. При виде настойчивого Майки сразу вспомнилась их юность. 1969 год. Такемичи впервые попал в басодзоку под крыло Шиничиро. Двенадцатилетний Ханагаки наблюдал за четырнадцатилетним Майки с восторгом и лёгкой завистью: в нём была харизма, сила и почти магическая уверенность, которой Такемичи тогда мог только позавидовать. Каждый день рядом с Майки был как урок выживания и притяжения одновременно. Майки мог с лёгкостью командовать старшими, а Такемичи учился быть рядом, не показывая страха. Их юношеские игры — гонки на мотоциклах, первые драки и тайные прогулки по ночным улицам — заложили фундамент того напряжения, которое сейчас разгорается между ними снова. И вот, спустя почти шестнадцать лет, когда дождь Токио 1985 года смывает асфальт, а неон отражается в лужах, Такемичи видит перед собой того же Майки — только сильнее, опытнее и ещё более неотразимо опасного. Невидимая нить, связавшая их шестнадцать лет, тянется сквозь время, натягивая тетиву между их сердцами. Такемичи вздохнул, чувствуя, как прошлое и настоящее переплетаются в одном мгновении. — Мне кажется, мой час пробил… — Такемичи вынул нож из кобуры на ремне и протянул Майки. — Теперь лишь тебе решать: убить меня или я совершу юбицуме и уйду. Майки хотел возразить, разозлиться, но запах крови и лёгкий шлейф марихуаны ударили ему в нос. Сано затошнило, и он затряс головой. — Ты принадлежишь мне. Просто сделаем вид, что этого разговора не было… — Нет, Майки, на этот раз вопрос не замять… Манджиро, послушай… Хина ждёт ребёнка от меня. Я должен закончить это. Я для тебя просто хорошее воспоминание, но для этого малыша я стану всем миром! Майки замер, ощущая холод металла ножа в руках Такемичи и дрожь в собственном теле. Его пальцы бессильно сжали кулаки, глаза наполнились смесью ярости и боли. — Ты думаешь, я просто отпущу тебя? — голос Майки был низким, сдавленным, дрожал от напряжения. — Ты думаешь, что можешь уйти, и я не стану… Майки выдохнул, ударившись лбом о ладонь. Сердце билось бешено, дыхание рвалось, а внутри него сжалось всё, что было между ними за эти годы: страсть, доверие, опасность и воспоминания вплоть до сегодняшнего вечера. Скрежеча зубами, Майки сжал кулаки. Внутренний шторм разбивался о стены его сердца. — Тогда уходи… — прошептал он. — Но… я всё равно буду ждать тебя. Такемичи кивнул, тяжело дыша, и шагнул назад, словно впервые за долгое время ощущая собственную свободу и груз ответственности одновременно. — Мы же ещё увидимся? 1983 год — последний, когда они виделись. 1990 год. Пять лет прошли, но запах дождя и неона Токио всё ещё жил в лёгких, как старый кошмар и одновременно как память, которой нельзя избавиться. Майки стоял на крыше, глядя на квартал внизу: всё те же лужи, те же огни, те же улицы, по которым когда-то гоняли на мотоциклах, дрались и прятались. Такемичи… он стал отцом, мужем, частью чего-то большего. А Майки… остался собой. Один. И всё же каждый раз, сидя в барах, скрытых за пестрящими вывесками, он поднимает тост за Кена, Мафую, Санзу и Мицуи. Майки пережил большинство…