Первый град

      Бродяга истерически смеется, сбрасывая с себя не успевшие скатиться раскаленные капли дождя. На рубахе то тут, то там видны прожженные природным катаклизмом дыры (хорошо, что не взял любимую куртку). Но повреждения одежды не идут ни в какое сравнение с решетом, оставшимся от куска ткани, которым Персей пытался защититься от огненного дождя.       На неприкрытых участках кожи рук и ног сейчас трудно найти живое место. Разноразмерные красные пятна, оставленные ударами льда, в любую секунду начнут превращаться в один сплошной синяк. Некоторые из них немного кровят. Если бы не точечные ожоги разной степени, можно было бы решить, что парень только что вышел победителем из битвы со стаей трупоедов. По крайней мере, в такой ситуации довольное лицо было бы уместнее.       — Град! Это был град!!! Ты видела?! — Взбудораженный Бродяга обращается к сестре скорее с возгласом, чем с вопросом. — Я думал, это все байки Барда! Не могут же глыбы льда с неба падать. Нам и кипятка хватает. Ан нет, могут! Да еще и в дополнение к этому самому кипятку! Долбануться можно, — Персей расхаживает по заброшенному зданию (благо, крыша цела) и тараторит, не обращая внимания на сбитое дыхание. Чуть успокоившись и остановившись в центре помещения, на выдохе подытоживает, — Вот это я понимаю, будильник. Ты точно в порядке?       Муза стоит в углу здания, вжавшись спиной в стены. Она целиком закутана в большой лист брезента, с которого продолжают стекать теплые капли. Плотность материала защитила девочку от обоих проявлений природы — она невредима. Сейчас она в ужасе смотрит на брата.       — Тебе… Больно?.. — Муза хочет указать на какую-то одну травму, но не может выбрать, поэтому просто показывает на Бродягу целиком.       — Больно? Нет конечно! — быстро врет Персей. В целом, если не дышать, правда не больно, — И не такое видали. Ты то как себя чувствуешь? Болит что-то, или просто испугалась сильно?       Бродяга делает шаг в сторону сестры. Она, кажется, вот-вот расплачется. Такая маленькая и хрупкая… Черт, он же хотел как лучше, когда предложил ей этот поход. В августе самые звёздные ночи. Он собирался только отвести её к небольшой горе в паре дней пути от лагеря. Чтобы посмотреть на её любимые звезды поближе. В эти теплые дни ничего не предвещало такое погодное безобразие.       Муза тихонько всхлипывает и осторожно направляется к Персею. На полпути останавливается, отвлекшись на яркую молнию за окном. Только успевает шепотом произнести «раз», как помещение и, кажется, всю долину оглушает резкий раскатистый гром. Здание сотрясается. Бродяга дергается и отшатывается от дверного проёма. Обессиленная Муза вздрагивает, съеживается и зажмуривается. Ослабевшие от напряжения дрожащие руки, наконец, отпускают покрывало. Оно громко падает на пол, звук эхом отдаётся по пустому помещению, вторя грому. Девочка обнимает плечи руками и начинает плакать. Ноги подкашиваются, она оседает. Её потряхивает и она пытается, будто, свернуться клубком, чтобы стать ещё меньше. Персей бросается к сестре.       — Тише, тише… Все хорошо. Мы в порядке. Оно уже и закончилось. Это просто гром. Все хорошо, — Бродяга мягко обнимает сестру и аккуратно гладит её по голове, пытаясь успокоить.       Муза редко плачет, и это совсем не похоже на обычную девчачью истерику. Она не ревет, не воет, не мечется по помещению. В такие моменты её почти не слышно. Обычно она утыкается лицом в свои коленки, и понять, что что-то не так, можно только по редким тихим всхипам и лёгким подрагиваниям. Сейчас Муза плачет именно так. Тихо, почти незаметно, в себя. Такая картина может разбить сердце любому свидетелю, но Персею, так любящему свою младшую сестру, каждая её слезинка рвет душу на части.       — Я думала, мы не… Нас не… — Муза пытается прошептать что-то, но поток слез не позволяет ей этого сделать. — Мы могли… Ты мог… — подступающая волна не дает говорить.       Девочка захлебывается слезами, хватает ртом воздух, трясется. С усилием вдыхает ставший прохладным воздух и цепляется за брата. Утыкается лицом в остатки рубахи и плачет уже в неё.       Персей крепко обнимает её, пытаясь закрыть, защитить от всего мира. Это больно. Стресс и адреналин сошли на нет, и сейчас все маленькие и большие раны дают о себе знать. Но Муза сейчас в сто раз важнее. Бродяга не перестает говорить, переходя на шепот. Совсем неважное, но искреннее: «Тихо-тихо…», «все в порядке», «все позади», «все будет хорошо».       Тихие всхлипы разносятся по зданию эхом, вылетают наружу и, подхватываемые летним ветерком, уносятся прочь. Дрожь постепенно проходит. Персей сидит рядом с сестрой все время. Приобнимает, гладит, утешает шепотом.       Постепенно, Муза успокаивается и засыпает прямо на руках у брата. Бродяга с облегчением наблюдает за превращением всхлипов в немного тревожное тихое посапывание. Он осторожно переносит сестру к стене, предварительно соорудив там подобие лежанки. Накрывает успевшим высохнуть брезентом и отходит к двери.       Светает. Через пару часов Муза проснется, и они вместе будут решать, стоит ли продолжить путь, или вернуться в лагерь. Персей прислоняется плечом к дверному проему и наблюдает за рассветом. Сейчас на небе смешалось столько красок: бордовый, алый, персиковый, золотой. Жаль, что Муза этого не видит. Но пусть лучше как следует выспится. А Бродяга ее дождется.