Презент

***

— Нет-нет, Госпожа! Так дело совсем не пойдет! Я вас уверяю, за этот бездарный том дилетантских заклинаний больше десяти золотых давать — безумие! Стуча острым когтем по столешнице, громко восклицал покупатель. Никто иной, как Мудрец Истины, разумеется. Он частый гость подобных лавочек разной вшивости с книгами и безделушками, и уж не сомневайтесь, товар интересует его всегда в последнюю очередь. Потому что основной его страстью являются торги, ведь, на его субъективный взгляд, нет более подлых ворюг и обманщиков, чем продавцы всякой ерундистики. Вот и сейчас он уже битый час ругался с хозяйкой книжной лавки насчет крайне абсурдной цены за томик бесполезных и криво написанных заклинаний. — Тогда на кой черт он вам нужен, раз вы такой великий маг? — возмущалась дама за прилавком, кутаясь в свою бисквитную шаль. — Потому что, многоуважаемая Хозяйка, — поправил монокль Мудрец, — ваш покорный слуга питает страсть к таким глупым книжонкам! Так что увольте, я костьми лягу, но добьюсь честной цены! — Ты с дубу рухнул, ушастый? Я не скину тебе больше половины цены! Сказала тридцать пять золотых, значит, так оно и будет! — Она звонко ударяет кулаком по прилавку, отчего Блуберри Милк от грохота дергает ушами. — Прошу не фамильярничать! С каких пор мы с вами на «ты»?! — С тех пор, как ты тут начал орать! Мне всех клиентов пугаешь! — Ах, клиентов я вам пугаю? Да вы же ни черта не смыслите в том, что продаете! На словах вы говорите одно, а на деле я вижу другое! — Раз такой умный, вставай сам за прилавок! — Она сверкает свирепым взглядом, резким движением руки указывая себе за плечо. — Я бы с радостью, да боюсь, вы уже заняли крайне злачное место. Как сыр в масле катаетесь, продаете глупцам бесполезную макулатуру! Если, вообще, продаете. Небось, так стоите на своем, потому что никто не берет! А я возьму, Госпожа! За десять золотых — прекрасная цена. — Самодовольно скалится Мудрец, поглаживая брошь на груди. Торговка молчит, кривя лицо, прежде чем с новой силой грохнуть кулаком по прилавку. — Тридцать! — Уже тридцать? Ну какая прелесть! Тогда двенадцать! — Тридцать! — Двенадцать! — Ни за что! Двадцать девять! — Да что же вы... Двенадцать! — Ладно, двадцать пять — конечная! — Хорошо! Вот что я вам предлагаю: я заберу гримуар за двадцать золотых, но сверху... — Мудрец вытянул губы в трубочку, окидывая лавку взглядом, пока не остановил его на одной занятной вещице. — Это! — Голубой палец тут же устремляется в сторону одной из книжных полок, на которой стоит пыльный цветочный горшок. — Сверху я беру это! — Горшок? — С недоумением вопрошает печенька, смотря на полки. — Именно! — Раздается звонкий, оглушающий хлопок. Блуберри Милк глупо кривит улыбку, отчего белоснежные клыки впиваются в нижнюю губу. — Он не продается. — Подумайте, хозяйка: двадцать золотых избавят вас и от этого бездарного куска макулатуры, и от богом забытого горшка на книжной полке! — Профессор беспардонно перекинулся через прилавок, отчего между ним и хозяйкой образовалось неприлично близкое расстояние. — Сходите-ка в гончарную мастерскую на углу, у них там таких битых черепков выше крыши. А на мой хлам не надо зариться. — Она лишь отходит в сторону, демонстративно кривя рожи в отвращении. — Упрямая вы какая. Вы не слышите? — Стучит вновь когтем по столешнице он. — Двадцать золотых! Ни серебряных, ни медяков! Золотых! — Тридцать. — Тридцать? Двадцать пять. Ни больше, ни меньше! — Тридцать. Или катись вон отсюда! — Пять золотых сверху? За что? Этот горшок и одной серебряной не стоит! — Ученый лишь вскидывает руками, громко недоумевая. — Я уже сказала. Тридцать, или катись вон отсюда! — Она указывает пальцем на дверь. — Хватит тут своей рожей мне у прилавка мельтешить! — А еще чего? Считайте, что я готов вам подарить по доброте душевной двадцать пять золотых за этот хлам! — Как ты мне надоел. — Тяжело вздыхает торговка. Видимо, ее стала тяготить эта ругань. Ну вот и славно, хотя Блуберри Милк только полчаса назад вошел в кураж. — Хорошо. Двадцать девять! — Двадцать пять! — Все кривя издевательскую улыбку, стучит когтями по дереву профессор. — Двадцать восемь. — Двадцать пять! — Двадцать семь. — Двадцать шесть. — А, черт с тобой! Двадцать шесть, и катись отсюда! Дама ударяет каблуком по полу и, укутавшись в шаль, демонстративно повела носом. Торговаться она больше не намерена. Впрочем, к ее счастью, Блуберри Милк Куки тоже. Он самодовольно кривит улыбку, чувствуя, как по тесту приятно ползут мурашки. О, да, как сладок вкус победы, даже если это победа в идиотских и бессмысленных торгах за кусок макулатуры! Мудрец, ликуя, вскидывает брови, прежде чем достать из малюсенького нагрудного кармана на жилете абсурдный в своих размерах лиловый кошель. Монеты внутри сладко звенят, прежде чем явно не без помощи магии золотым водопадом политься в лазурные руки. Такие блестящие и славные монеты, как будто только сегодня их отлили на монетном дворе; у торговки заиграло сомнение на лице. Такие уж она видела впервые. Хотя, чего еще ей было ждать от Мудреца Истины? Ох, этот пряник полон загадок и эгоистичного невежества. — Ну что же, Госпожа, — нараспев тянет ученый, позвякивая горой золотых в ладони, словно игральными костями. — Приятно иметь с Вами дело. Он тихо смеется, а затем со звоном высыпает монеты на прилавок, да так, что ни одна не укатилась в сторону. Книжонка поодаль и горшок на полке покрываются магической сверкающей вуалью, прежде чем Блуберри Милк Куки вновь поправляет монокль. — Au revoir, Madame! Кланяется ученый в нежном реверансе, а затем исчезает в расплывшемся за его спиной портале.

***

— И впрямь. Книжка занятная. Больше похожа на дневник какого-то студента, чем на гримуар по магии, — с хлопком закрывая книгу, хмыкнул Отшельник. — А я о чём! — возмущается Мудрец. — Чьи-то записульки эта корга продаёт за такие баснословные деньги! Тридцать пять золотых она предлагала! Я в шоке! — Да уж, — вздыхает он. — Зато у тебя в коллекции теперь будет такая занятная вещичка: мемуары какого-то студента-дилетанта в обёртке книги магических заклинаний. — Хранитель Врат позволяет себе тихо усмехнуться, откинувшись на спинку кресла. — Уж поверь мне, не собирай я всякую ерунду подобную, я бы лишь усмехнулся глупым потугам автора в магию! — разводит руками он. — Хотя я бы не стал называть это мемуарами студента, уж слог тут явно не как у свежеиспечённых ребят. Предполагаю, что написал её какой-то ужасно недалёкий пряник, который считает себя между строк величайшим магом Хлебоземья! — тараторит он. — Ладно, прекращай болтать. Ты же сказал, что купил у неё две вещицы. Показывай давай, — цокает языком Отшельник. Нет, ему нравилась эта болтовня, голос у Блуберри Милка на удивление убаюкивающий, когда он не кричит, разумеется. Но ему было слишком любопытно, чего же ещё выторговал этот горе-учёный. — Ах, точно-точно! Спасибо, мой милый, что напомнил! У меня совсем из головы вылетело. Мудрец тихо смеётся, стуча пальцем по виску, а уже через мгновение открывает перед собой портал в своё небольшое карманное измерение, из которого с лёгкой руки достаёт тот самый цветочный горшок — его трофей, если можно так выразиться. Он бегло осматривает его на предмет повреждений и пыли, а затем протягивает горшок Отшельнику, на лице которого появилось странное выражение. — Держи, звезда моя! Я знаю, что такие вещи у тебя в ходу, а поэтому прими этот скромный подарок от меня, — Блуберри Милк кривит самодовольную улыбку, не сводя с блондина глаз, полных любви. — Кашпо? — С недоумением кривит бровью он. — Да! — Улыбается Мудрец. — Ну... Допустим. Ладно, это хотя бы не бесполезная безделушка. Спасибо. Он смотрит на кусок керамики еще некоторое время, прежде чем с тихим звуком аккуратно поставить его на пол возле плетеного кресла. — Что это значит? Я никогда не дарил тебе бесполезных вещей! — Возмущается профессор, всполошив руками. — Милый мой, назови хотя бы одну «безделушку», которую этот покорный слуга Правды дарил тебе! С лица Отшельника вмиг пропадают все эмоции, и лишь вскинутая бровь в немом исступлении вопрошает: «Серьезно?» Затем, спустя секунду, Принц Лжи подносит руку к лицу и с иронией начинает вспоминать вслух. — Ну дай вспомнить... Пресс-папье, около пяти штук. Бесчисленное множество ваз, гигантский глобус, антикварная астролябия, какие-то украшения и бестолковые цацки. Солнечные часы, которые ты припер мне посреди ночи, и... — Он почесал подбородок, загибая пальцы на правой руке при перечислении. — Около дюжины канделябров, картин и разной вшивости антиквариата. С явной насмешкой заканчивает блондин, распахнув ладони, состроив довольное лицо. Профессор открыл рот, пытаясь тут же парировать, но замер в исступлении. И в конце лишь пошевелил губами, с тяжелым вздохом сдаваясь. — Ладно, быть может, солнечные часы были перебором, но все остальное то! — Смущенно признает Блуберри Милк. — Все остальное то, милый! — Это бесполезный хлам. — Твердо констатирует он. — Если ты боишься, что у меня в башне его недостаточно, то приходи, убедись в этом лично. Разрешаю даже что-нибудь забрать себе. — Не хлам это!! — Возражает профессор. — Хлам, потому что мне это не нужно. — Говорит он. — Ах, ну откуда мне тогда знать, что тебе нужно? — Он драматично хлопает в ладони. — Какой тогда смысл в подарках, если тебе ничего не нравится и ты называешь все это хламом? — Взревел ученый, опуская свои смешные уши вниз. — Во-первых, я не все назвал хламом. — Поправил его Отшельник. — Во-вторых... Ты не пробовал спрашивать? Мудрец застыл. А ведь и вправду, почему он никогда не спрашивал, что нужно его дорогому Отшельнику? Что ему нравится, что любит? Нет, путем долгих наблюдений и исследований Блуберри Милк выяснил, что его ненаглядному мило, но лично он никогда не спрашивал. Он просто не привык спрашивать, так уже сложилось. В конце концов, не Мудрец ли Истины он? Блуберри Милк Куки знает все! Или почти все. Он знал просто уже как факт так много вещей из жизни Хранителя Врат, что как будто его собственное мнение на какой-либо счет не было нужным. Отшельник любил шахматы, некрепкий чай со сладкими ягодами; он любил читать старые пыльные книги на древних языках, коротать дни в саду, рассказывая о своих любимых цветах и растениях; ему нравились практичные вещи, как, например, хорошая одежда или разная утварь для дома. Вслух Отшельник никогда не говорил об этом и, хоть и не настойчиво, но предпочитал отказываться из вежливости от особо дорогих подарков. Была у него и страсть к орнитологии, в каком-то смысле. Мудрец мельком видел несколько пыльных журналов, которые аскет вел исключительно для себя, делая записи и неумелые, но очень милые иллюстрации про разных птиц. И, несмотря на то, что профессор мог поклясться, что видел несколько очень редких и экзотических видов, было глупо отрицать, что любимчиками Отшельника были черничные синицы, которых, простой хлеб прозвал птичками-черничками. Помимо прочего, Отшельнику нравилось перебирать старые вещи в башне, наводя порядок, любил спать нагишом, слушать болтовню Мудреца. Самого Мудреца, разумеется, тоже он любил, уж в этом сомнений не было точно. Хотя в моменте Блуберри Милку показалось, будто вместе с этим вопросом у блондина пропало все уважение к нему. — Стыдно признаться, но нет. Не пробовал. Совершенно честно признается профессор, опуская вниз заостренные уши. Тяжелый вздох прокатывается по комнате, и он больше не смеет ничего добавить в свое оправдание. — Ну так спроси. — Непринужденно предлагает Отшельник. — Пардон? — Я говорю: ну так спроси. Это не сложно. Мудрец хлопает черно-белыми ресницами, словно ему только что открылась непостижимая истина. Странно, но ему даже не приходило в голову просто взять и спросить. В конце концов, разве подарки не должны быть сюрпризом? Хотя после слов затворника он почувствовал острый укол вины. Это же было на поверхности! Просто спросить, элементарная вещь! Какой же он тогда ученый и искатель Истины, если даже такие вещи ему пришлось говорить в лоб? — Ну, — с тяжелым вздохом начинает Блуберри Милк. — И что же? — Что же тебе спросить? — Он вскидывает бровь. — Нет-нет! — отмахивается он. — И что же тебе нравится, звезда моя? Юноша поднимает взгляд к потолку, закинув ногу на ногу, словно это самый тяжелый и сложный вопрос в его жизни. И Мудрецу безумно тяжело не заметить витающий в воздухе флер абсурда и сарказма. Какой позор. — Смотря из какой оперы. — Допустим, — тянет Мудрец, — что тебе нравится получить в качестве подарка? — Ничего. — легко пожимает плечами Отшельник, пока профессор мысленно вспоминает, правда ли это. — У меня всё есть. Безделушек мне не надо. — А если бы это были какие-то практичные вещи? Может быть, что-то, что приносит тебе радость? — с надеждой в глазах спрашивает Блуберри Милк, аккуратно подплывая в воздухе к креслу Отшельника. — У меня все есть, говорю же, — прикрыв веки, вздыхает блондин. — Может, новые цветы для сада? — Я засадил все клумбы уже. — Как насчет книг? Ты любишь книги! — Современные слишком скучны. — А может, тогда новые одежды? Я умею шить, между прочим, причём очень недурно! — Не-а. — Ягоды? Фрукты? Сласти? Вина? Достану какие угодно! — Заманчиво, — задумывается Отшельник, — но ты же ведь меры не знаешь. — И впрямь... — соглашается он. — А если что-то нематериальное? — Ох, — блондин сжимает переносицу. — А как насчет опции без подарков? — Неужели тебе не нравятся подарки? Ну, я не верю! У тебя всё завалено старыми памятными вещами и безделицами, да и ты далеко не скала. Держу пари, ты тот ещё сентиментальный пряничек! Так ответь же мне, моя яркая звезда, что тебя может осчастливить? В мыслях Отшельник давно уже ответил на все вопросы этого ушастого дурака, но увы, озвучить их было бы идиотским решением. Он просто подтвердит, что Блуберри Милк прав. Не то чтобы он имел что-то против, скорее это просто стало глупой привычкой, ноги у которой росли из любви Мудреца к спорам. Ему и впрямь не нужны какие-то конкретные вещи или еда, и от всех подарков и подношений Отшельник всегда предпочитал отказываться. Зачастую просто из осторожности, ведь разные печенья нередко приносили к подножью пика всякие безделушки или гостинцы, дабы задобрить злого затворника, хранителя врат с вершины. Словно он был каким-то божеством. Однако подарки Мудреца, хоть и были зачастую ненужными безделушками, но каждый раз, цепляясь взглядом то за пресс-папье, то вертя в руках вазочку из молочного фарфора, или проводя пальцами по пыльной раме глобуса у окна, он всегда думал о Блуберри Милк Куки. О его глупой улыбке, срывающемся на фальцет смехе, обо всех этих ужимках и жестах, манере речи, словно он сошел со сцены театра. Он думал об их долгих разговорах и спорах, о спонтанных прогулках в сумерках, о чаепитиях среди пыльных документов в кабинете Мудреца. В конце концов, Отшельник думал о тихих ночах, когда они просто лежали в объятиях друг друга, и лишь одной луне известно, о чем эти двое шептались, обжигая щеки и губы поцелуями. Наверное, он погорячился, назвав все это бесполезным хламом. Может, это и дурацкие пылесборники, но польза в них явно была. Впервые за столько лет Отшельник не чувствует себя таким одиноким. Приятное чувство. Однако, возвращаясь от своих мыслей, он осознал, что Блуберри Милк не спускал с него своего хищного взгляда в предвкушении ответа. Только вот вместо чего-то внятного, с губ Принца Лжи донёсся очень громкий вздох, прокатившийся по всей башне. — Это не ответ... — Тихо смеется Мудрец, позволяя себе плавно опуститься к юноше на колени. — Мне правда очень хотелось бы знать, что тебе приносит радость. — Тишина и покой. — Открывает глаза Отшельник. — И особенно мне приносит радость, когда кто-то спрашивает разрешения, прежде чем усесться на меня. — Ну, что сделано, то сделано. — Он пожимает плечами — Я думаю, ты совсем не возражаешь, если этот скромный ученый устроится на твоих прелестных коленях... — Блуберри Милк тихо смеется, нежно подхватывая рукой лицо блондина. — Возражаю. И хватит чепуху молоть, — вздыхает Отшельник, отчего Мудрец вновь хихикает. — Я просто соскучился, и всего-то. А ты? — дразня, тянет он. — Ничего не хочешь сказать мне?  Голубая рука нежно мнет чужие щеки, пока на лице блондина играет усталость. — Слезь с меня, — говорит он. — Нет. Давай дам подсказку: «Я тебя...» — Я тебя сейчас огрею чем-нибудь. — Нет! Неправильно! — Блуберри Милк задорно смеется, устраиваясь поудобнее на коленях Отшельника. — Даю тебе еще одну попытку, свет очей моих! Отшельник лишь смотрит на него несколько секунд, прежде чем смуглая рука сильно щипает за бок Мудреца, выбивая из него прерывистый крик. — Я не буду повторять по сто раз, — тихо говорит блондин, прежде чем ослабить пальцы. Профессор с тихим скулежом взмывает в воздух, дуя щеки от обиды. Нарочито наигранно. — Как же ты жесток со мной! — Он отплывает в сторону, драматично состроив измученное лицо. — Я? Жесток? Чья бы корова мычала, — говорит Отшельник, складывая руки на груди. — Ну и ну! Я был лучшего о тебе мнения, Нилли, — Блуберри Милк натужно вздыхает, дёргая ушами. — Правда? Ты мне льстишь, — с тихим скрипом он поднимается с кресла. — Я думал, ты чуткий и нежный, а ты... — А я грубый и страшный, — пожимает плечами Отшельник. — Ложь и провокация, — Мудрец вскидывает брови. — Я хотел сказать, что ты совсем не ценишь меня! Повисает недолгое молчание, прежде чем блондин с с громким вздохом закатывает глаза: — Все. Спокойной ночи. — Куда спокойной ночи? Еще десяти даже нет, — возмущается профессор, его уши вновь вздымаются вверх. — Спокойной ночи, Мудрец, — вторит юноша, кидая сложенный плед на кресло. — Да ладно тебе, мы не виделись неделю! Неужели ты не скучал, не думал обо мне? — Можно подумать, ты впервые видишь, что я не в духе, — вновь вздыхает Отшельник, направляясь вглубь комнаты, задувая по пути свечи в канделябрах. — Иди домой, я хочу сегодня побыть в тишине. Профессор с недовольством складывает руки на груди. Если бы аскет был в настроении, он бы даже улыбнулся тому, как комично дергаются его большие уши и как Мудрец морщит нос от сползающих вниз очков. — Ты всегда так говоришь, хотя на самом деле просто вредничаешь. — Я что, пятилетка, по-твоему? — возмутился блондин. — Какое грубое сравнение, — цокнул он. — Я вообще не это имел в виду. — Да? Ну, значит, я тебя не понял, — говорит Отешльник, что, вернувшись к креслу, забрал с журнального столика желудевую лампу. — Пожалуйста, иди домой, я правда устал как собака. — А я чем помешаю? — удивился учёный. — Нилли, мы оба знаем, что когда тебе плохо, оставаться одному тебе нельзя. Ну же, давай, я сделаю тебе чайку, полежим, поболтаем, обнимемся! Все тараторит Блуберри Милк, плывя по воздуху за Отшельником. И кажется, его терпение начинает лопаться. — Спокойной. Ночи. — вновь повторяет блондин, пока под его ногами скрипят деревянные ступени. — Постой! Я сейчас серьёзно, может, мне до утра остаться? — А какой в этом смысл? У тебя работа завтра, — вздыхает аскет. — Можно подумать, без меня заглохнет всё, — тихо смеётся он. — Тем более завтра занятий у меня нет. Отшельник устало глядит на зависшего в воздухе профессора рядом. С тихим стуком он ставит желудевую лампу на ступень позади себя, прежде чем аккуратно положить смуглые руки на чужие плечи. В стёклах очков Мудреца отражается свет от лампы, пока на лице играет глупая улыбка. И вместо привычной нежности, в груди щемит изнуряющая усталость от одного лишь взгляда на профессора. Он аккуратно притягивает Блуберри Милка к себе, а затем осторожно касается его губ. Короткое, нежное прощание. «Прости, не сегодня». — Иди домой, Мудрец, — шепчет аскет, отстраняясь. В ответ не раздаётся ни звука. Только тихий, едва слышный вздох Искателя Правды. Лестница вновь скрипит под ногами юноши. Подхватив рукой лампу, он неспешно поднимается наверх, оставляя профессора в сумерках лестничного пролёта.

***

Утро наступает слишком резко. По спальне прокатывается сбитый вдох, с которым Отшельник подпрыгивает с постели. Тело кидает в дрожь, а перед глазами рассеивается темная дымка, открывая взор на залитую солнцем спальню на вершине башни. Голова идет немного кругом, а мысли — словно склизкий кисель. Ощущение, что он только что пробудился от ужасного кошмара, хотя сам аскет едва ли что помнил. Пустая бездна. Ему ничего не снилось, по крайней мере, в голове ничего, кроме пустоты. С тихим шелестом он отбрасывает в сторону пододеяльник, касаясь босыми стопами деревянного пола. По спине пробегают мурашки, едва утренняя прохлада касается его нагого теста. Отшельник ёжится, а затем с очередным вздохом чувствует ноющую боль в ребрах, спине и коленях. Кажется, спал он крепко, по ощущениям, вместо целой ночи сна его катали, как тесто на лепешки. Где-то вдалеке, на задворках сознания, слышится приторно нежный мурлычущий полушёпот: «А я говорил, что ты просто вредничаешь». Аскет кривит лицо, отгоняя эти мысли. Ещё его издёвок с утра пораньше не хватало. Скрип ступеней под весом юноши прокатывается эхом по башне, нарушая сонную тишину. За ним шлейфом тянулся пододеяльник, в который Отшельник укутался, замёрзнув на полпути из спальни. Наконец спустившись вниз, юноша устало зевает, шагая по скрипучим половицам к плитке. Однако внимание его привлекает нетипичная картина: На обеденном столе, укрытом кружевной салфеткой, стоял небольшой фарфоровый заварник, пустая чашка на блюдце и креманка с ягодами. Чуть поодаль стояло кашпо, которое приволок Блуберри Милк вчера. Судя по блеску глазури и едва заметным белым разводам от капель воды, он даже помыл его. Из самого кашпо выглядывало множество бумажных свёртков, битком напиханных внутрь. Подойдя чуть ближе, Отшельник замечает лежащий на столе лист бумаги, свернутый по полам. Протянув к нему руку и аккуратно развернув, он понимает, что это записка. В верхней её части блондин различает очертания мелковатого рукописного текста, разглядеть в котором он может только мыльные силуэты слов с завитками в буквах. А уже на нижней части он прощупывает пальцами пупырышки букв написанных Брайлем. Пусть он был и не слеп, однако Мудрец как знал, что с утра Отшельник не станет ходить по дому, осматривая все посохом. Приятное внимание к деталям. Смуглые пальцы бегло движутся вправду по рельефу точек, иногда прощупывая определённые буквы дольше остальных. Давно он не читал ничего на Брайле. «Доброе утро, моя звезда! Надеюсь, спалось тебе хорошо. Ты наверняка уже проснулся, раз читаешь это. Я хотел остаться, наперекор тебе, но подумал, что ты только разозлишься сильнее. Так что всё, что я могу, это оставить тебе накрытый стол и пару мелочей. Я помыл то кашпо, что принёс тебе, и оставил в нём несколько пакетиков семян. Купил я их давно, с мыслями принести тебе, но забылся с работой и вспомнил только когда уходил. Надеюсь, этого не слишком мало. P.S. Попробуй чай в заварнике, он чудесный, и обязательно поешь! Люблю, Твой Мудрец.» Отшельник тихо смеется и откладывает записку в сторону. «Какой дурак.» — проносится у него в голове, прежде чем он неспешно загребает горсть ягод из креманки.