Украденный танец, подаренное сердце.

      Подготовка к благотворительному балу в Неверморе шла полным ходом. Директор Барри Дорт, с красным, потным лицом и дëргающимся глазом, метался между студентами, выкрикивая указания всем, кто, по его словам, «мешался под ногами».       Его внимание металось от одного дела к другому, не задерживаясь ни на чëм достаточно долго, чтобы принести хоть какую-то пользу. Он нервными движениями поправлял воротник рубашки, то одёргивал фиолетовый пиджак с эмблемой Невермора с левой стороны. Студенты Да Винчи, хладнокровные и сосредоточенные, игнорировали его присутствие, словно он был назойливым комаром. Они спокойно, с ювелирной точностью поднимали осколки кристаллов вверх, к потолку. Люстра, надменно висевшая сверху, чей свет был холодным и наигранным, прямо как фальшивая улыбка директора.       Оборотни были отправлены расставлять столы для доноров бала. Их движения были быстрыми, но неаккуратными, и несколько столов пали жертвой их неуклюжести, разлетевшись в щепки под аккомпанемент сдавленных рыков. Они ворчали и перешëптывались, чувствуя себя не на своëм месте среди этой показухи. Их звериная натура протестовала против формальностей и напускного блеска.       Вся эта суета, вся эта бессмысленная организация должны были завершиться сегодня вечером. Бал должен был состояться уже через несколько часов, и, по мнению директора Дорта, ученики катастрофически медлили. В его глазах читалась паника — он видел, как его тщательно спланированный спектакль рушится на глазах. Он не понимал, что для учеников Невермора, привыкших к странностям и эксцентричности, бал был всего лишь ещë одним пунктом в списке обязательных мероприятий. Они не осознавали, насколько это мероприятие было важно для него и его репутации, и, конечно же, для будущего школы. Атмосфера в Неверморе была наэлектризована смесью нервозности и раздражения, словно перед грозой. И все понимали, что, если директор Дорт не возьмëт себя в руки, эта буря грянет уже совсем скоро.              В это время, пока Энид помогала остальным оборотням, Уэнсдей приводила в порядок свой карнавальный наряд, пытаясь осмыслить, зачем ей вообще присутствовать там, но ей пришлось пойти после уговоров матери и бабушки.       На её стороне, утопающей в полумраке, на проволочной вешалке покачивается траурное одеяние — не платье в общепринятом смысле, а скорее маскарадный костюм, сотканный из мрака и неприязни к любым проявлениям радости. Чёрная ткань поглощала свет, делая платье почти невидимым, словно оно стремится слиться с тенью. Тонкие вертикальные полосы, едва различимые в полутьме, добавляют ему структуру. Корсет, обрамлённый проволоками, напоминал прутья клетки, в которые закрывали оборотней в полнолуние. Платье кричало о заточении в тёмном мире, полном красок и эмоций. Высокий, строгий воротник-стойка, который должен был обрамлять шею из чёрного кружева, намекал на удушающее чувство контроля, которое Уэнсдей стремится сохранить. Простота силуэта обманчива: в каждом шве чувствуется вызов обществу и протест любым проявлениям «нормальности». Это не просто платье, а протест лицемерию и фальши, которые юная Аддамс ненавидит больше всего.       Из размышлений еë вывела резко открывшаяся дверь, которая своей ручкой чуть было не продырявила стену. Следом последовал злобный рык оборотня и хлопок двери обратно.       — Как же я зла! — раздался приглушëнный голос Энид, а после — слабое поскуливание. Блондинка осознала, что чуть не сделала дырку в стене и отвлекла соседку. Уэнсдей вздохнула и повернулась к двери. Энид стояла в дверном проëме, её волчьи уши поникли, а глаза метали молнии. Она была одета в свою обычную яркую одежду, которая сегодня казалась особенно неуместной.       — Что случилось, Синклер? — спросила Уэнсдей, стараясь, чтобы еë голос звучал как можно более ровно, несмотря на поступающее раздражение.       — Этот, — она сглотнула, — этот Дорт! — прорычала Энид. — Он заставил нас переставлять эти чëртовы столы уже в третий раз! Говорит, что они недостаточно симметричны! Симметричны! Да кому вообще есть дело до симметрии на благотворительном балу?!       Уэнсдей слегка приподняла бровь. — Полагаю, это успокаивает его невроз.       Энид злобно фыркнула. — Это успокаивает только его, а меня заставляет работать как проклятую! — Она посмотрела на Уэнсдей, потом на её платье на вешалке, и вздохнула. — Твоё платье выглядит шикарно. А я из-за «невроза» Дорта, — она согнула пальцы на обеих руках, изображая кавычки, — не смогла даже привести свой маскарадный костюм в подобающий вид. — Уэнсдей молчала, рассматривая Энид: её растрëпанные волосы, нахмуренное лицо. По какой-то странной причине это забавляло брюнетку.       — Предлагаю тебе принять душ, — сказала Уэнсдей. — И сменить одежду. Скоро бал, а ты неподобающе выглядишь.       Энид закатила глаза. — Ох, спасибо, Уэнсдей. Ты как всегда очень поддерживаешь. — Она сделала шаг, пересекая визуальную середину комнаты, переходя на сторону медиума, оглядывая еë. — И чем ты занимаешься? Готовишься покорить всех своим очарованием?       Уэнсдей слегка усмехнулась кончиком губ. — Я готовлюсь выжить. И не получить передозировку пафоса и фальши данного мероприятия. — Брюнетка решила перевести тему. — Ты пойдёшь на бал с Бруно? — Казалось, что она выплюнула имя оборотня, который хвостиком всегда таскался за Синклер. Внутри Уэнсдей что-то закипело. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Да, он пригласил меня, — как-то обыденно сказала волчица, доставая из шкафа свой карнавальный костюм на пластмассовой вешалке. Карнавальный костюм Энид был заявлением и защитой одновременно. Маска, выполненная в форме головы волка, что сейчас лежала на столе Энид, стала центральным элементом образа. Не грубая, а скорее элегантная, почти аристократичная.       Костюм сам по себе был чем-то средним между нарядом придворного и свободолюбивым пиратом, в стиле, который Уэнсдей могла бы назвать «излишне театральным». Белая рубашка с широкими рукавами и глубоким вырезом, обнажающим ключицы Энид, намекала на беззаботность. Сверху — тёмный жилет, плотно облегающий фигуру, подчëркивающий каждый изгиб. Ниже — юбка, элегантная того же оттенка, что и жилет, создающая ощущение свободы движения, столь необходимое для танца. В целом, костюм был одновременно скрывающим и обнажающим. Он выглядел опасно привлекательным.       Аддамс сняв своё платье с вешалки, ушла в гардеробную, чтобы привести себя в порядок. На балу ей нужно было появиться раньше остальных обучающихся, потому что будет представление её семьи, как самых больших взносчиков денег в этом году. А директор Дорт настаивал на том, чтобы они появились в полном составе.       Атмосфера благотворительного бала была отвратительной смесью фальшивой любезности и пафоса. Зал был украшен, как кукольный домик, в котором умерло всë живое. Блестящие люстры, созданные студентами «Дай Винчи», которые раздражали глаза, и яркие, неестественные цвета, расставленные с безупречной, но слишком «вырвиглазной» симметрией. В воздухе витал запах дешёвых духов, поддельных улыбок и скрытых амбиций.       Когда Уэнсдей вошла в зал, она буквально кожей ощутила физическое отвращение. Её лицо не выражало ничего, кроме презрения. Она неторопливо прокладывала себе путь сквозь толпу, игнорируя приветствия и взгляды. Ей было плевать на это театральное представление. Объявление Аддамсов стало началом вечера. Директор, натянуто улыбающийся, провозгласил их появление с таким пафосом, что даже у стен, казалось, завяли уши.       — А сейчас, уважаемые дамы и господа, приветствуем бурными овациями семью Аддамс! Загадочные и всегда элегантные! Гомес Аддамс, Мортиша Аддамс, Пагсли Аддамс, героиня школы — Уэнсдей Аддамс, и наш почётный гость и донор — Хестер Аддамс!       Уэнсдей услышала, как её собственное имя прозвучало, как приговор. Матриархат, в своём чëрном платье с кружевом в зоне декольте, сияла, словно луна в полнолуние. Гомес в костюме с таким же кружевом и белыми вензелями, с горящими глазами и широкой улыбкой, обнял жену за плечи, осыпая каждый сантиметр поцелуями. Пагсли, как всегда унылый, носил костюм, который, казалось, сшил сам дьявол. Он был похож на шута, вот только вряд ли он развеселил бы кого-то своим нарядом, скорее бы вызвал отторжение, как и обычно. А Бабушка Аддамс выглядела как всегда готовой устроить кровавую бойню, чтобы потом предоставить свои ритуальные услуги, но сегодня она держала лицо, хоть оно и было полным фальши.       В тот момент, когда диктор закончил свою патетическую речь, Уэнсдей почувствовала, как в горле подступает тошнота. Она сделала глубокий вдох, стараясь подавить порыв. Пафос был ей отвратителен. Она не могла выносить эту фальшь, эту показуху. Мортиша, не обращая внимания на очевидное недовольство дочери, невесомо касаясь её плеча рукой, произнесла:       — Mon petit nuage, ты выглядишь великолепно.       Пагсли вяло кивнул, приветствуя сестру. Эстер оглядела зал, её глаза блестели от предвкушения. Уэнсдей попыталась улыбнуться, но получилось скорее подобие гримасы. Она знала, что должна выдержать это испытание, должна сыграть свою роль. Но в этот момент ей стало ясно, что она больше не сможет этого вынести. Она попыталась сдержаться, но ком подкатил к горлу, заставляя её на мгновение прикрыть от усталости глаза.       Музыка, исполняемая струнным квартетом, растеклась по залу приторным мëдом, заполняя воздух мелодией, которая, казалось, была создана специально для того, чтобы раздражать Уэнсдей. Ученики и гости, будто ведомые невидимой нитью, вышли на танцпол, начав изящно двигаться в такт. Уэнсдей, внимательно наблюдая за происходящим, не могла не заметить Энид. Чёрная маска с лëгким блеском закрывала большую часть еë лица, оставляя открытыми только щëки и нижнюю часть челюсти, позволяя видеть еë характерный изгиб губ и, конечно же, уши, которые даже в маске предательски выдавали еë волчью сущность. Маска прятала ее эмоции, делала еë загадочной и недоступной, но одновременно подчëркивала еë связь с волчьей сущностью, еë дикую, необузданную натуру.       Она словно дразнила, приглашала, и Уэнсдей, наблюдая за ней, невольно ощущала лëгкий, неприятный укол зависти? Нет, конечно же, нет. Просто интерес. И, возможно, небольшую, совершенно незначительную озабоченность тем, насколько легко Энид может привлечь внимание. И, что ещë более важно, чьë внимание она привлечëт. Синклер танцевала с Бруно, и это зрелище, честно говоря, выглядело комично.       Новообращённый оборотень, с его излишне учтивыми манерами и попытками выглядеть галантно, пытался вести Энид в вальсе, но все его усилия казались тщетными. Он, судя по всему, хорошо знал все шаги, но Энид, казалось, полностью игнорировала его указания, переступая с ноги на ногу, путаясь в своих же длинных ногах. Её волчьи уши ритмично подрагивали в такт музыке, выдавая еë волнение. Лицо Энид выражало смесь восторга и смущения. Она пыталась улыбаться, но получалось немного натянуто, словно она больше сосредоточена на том, чтобы не споткнуться, чем на самом танце. Она то и дело наступала Бруно на ноги, вызывая у него болезненные гримасы. Бруно, сохраняя самообладание, тихонько бормотал:       — Не надо спешить, Энид, шаг, шаг, ещë шаг.       Но Энид, казалось, не слышала его. Она вертелась, кружилась, как слон в посудной лавке, пытаясь не задеть фарфоровые блюда. Её руки, впрочем, как и всë тело, были излишне подвижны и хаотичны. Она то и дело задевала Бруно локтями, случайно затаптывала ему ноги и едва не опрокинула его пару раз.       Уэнсдей видела, как лицо Бруно краснеет от смущения и злости. Он старался сохранять видимость галантности, но его глаза выдавали его настоящее состояние. Уэнсдей не могла не заметить, как сильно Энид старалась, как ей было неловко, но как искренне она пыталась получить удовольствие от происходящего.       Но каждый неловкий шаг Энид, каждый еë сбившийся такт казались Уэнсдей очаровательными. За этой неуклюжестью скрывалась такая неподдельная радость, такая безудержная энергия. Поборов тошноту, Аддамс медленно выдохнула. Сейчас, когда танец начался, она должна была действовать. Она должна была следовать плану, который родился в еë голове, плана, который, несомненно, внесëт хаос в это пресное мероприятие. И она знала, что это только начало.       Стрелки часов приближались к кульминации вечера, к тому моменту, когда формальность достигнет своего апогея. Уэнсдей, ощущая себя на грани припадка, решительно шагнула в центр зала. Она проигнорировала взгляды, направленные на неё. Словно хищник, выходящий на охоту, она была сосредоточена на своей цели. И эта цель, казалось, всё так же, не показывая своей усталости, кружилась на танцполе.       Вместо того, чтобы присоединиться к остальным, Уэнсдей начала свой танец, не подчиняясь ни музыке, ни этикету. Её движения были резкими, угловатыми, полными силы и вместе с тем грации. Она двигалась так, словно высекала ножи из рукавов платья, словно её танец он был неким мрачным заклинанием. Её чëрное платье, казалось, струилось вокруг неё в ритме, вызывая изумление и лëгкий дискомфорт у присутствующих. Она не обращала внимания на взгляды, на удивлëнные перешëптывания, на возмущение, которое она, без сомнения, вызывала. Её глаза были прикованы к Энид. И план сработал.       Бруно, наконец-то освободившийся от танца с Энид, выглядел, мягко говоря, удручëнным. Она же, заворожëнная необычным танцем брюнетки, покинула слегка удивившегося парня и стала приближаться к эпицентру происходящего. В еë глазах читалось любопытство, восхищение и что-то ещё, что Аддамс не смогла определить. Когда волчица приблизилась достаточно, то с абсолютной решимостью направилась к ней. Схватив девушку за руку, не обращая внимания на протестующий возглас блондинки, Уэнсдей, словно хищная птица, выхватила еë из толпы, начав танец. Несмотря на всю эксцентричность, медиум знала, как танцевать вальс. В детстве она часто видела, как её родители кружились в танце, растворяясь друг в друге. Танго, вальс, сальса — каждое их движение было грациозным, слово только через танец они могли раскрыть полностью и так неописуемую любовь.       Уэнсдей вела волчицу уверенно, но жёстко, задавая темп. Движения были расчëтливыми и точными, давая понять, что она будет вести юную волчицу вперёд, но в то же время давая ей пространство для движения. Энид, ошеломлённая, с трудом поспевала за ней. Она пыталась понять, что происходит, что всё это значит. Но сопротивление быстро сменилось восхищением. Она почувствовала, как сердце начинает биться быстрее, как щёки заливает румянец.       Во время короткой паузы, когда их взгляды пересеклись, Уэнсдей коротко и уверенно произнесла:       — Ты часть семьи, Энид. А Аддамсы заботятся о своей семье. — В этих словах было что-то большее, чем просто намерение. Было что-то, что Синклер пока не могла понять. Это было обещание, предостережение или приглашение?       Не давая Энид возможности подумать, не то что ответить, Уэнсдей резко отпустила её, выкруживая обратно в толпу. Она наблюдала, как блондинка, ошеломлённая, теряется в море танцующих фигур. Уэнсдей развернулась и, не оглядываясь, грациозно удалилась с танцпола, оставив за собой шлейф загадки и хаоса. Её уход был стремительным и бесшумным, словно она растворилась в тенях, которые сама и создала. План сработал идеально. Но, оставив Энид в смятении, Аддамс почувствовала что-то странное, что она не могла, да и не хотела, наверное, признавать.       В комнате было тихо, напряжённую атмосферу нарушал только приглушённый свет на стороне брюнетки и далёкое завывание ветра за окном. Аддамс сидит на краю кровати, всё ещё в вечернем платье, но без туфель; они аккуратно стоят рядом. Девушка смотрит в одну точку на полу, пальцы судорожно впились в шёлк платья. Воздух гудит от невысказанного.       Дверь открылась бесшумно.       Синклер замерла в дверном проëме. Её наряд, который на балу был не вычурно ярким, сливался с тенями коридора, делая её похожей на изваяние ночи. На лице блондинки читалась целая гамма эмоций, но больше всего проглядывалось удивление и нескрываемое раздражение. В посиневших от злости радужках можно было заметить и некоторое смущение от всего произошедшего на балу. Она медленно входит, закрывая дверь беззвучным щелчком. На фоне тишины даже этот звук показался ошеломляюще громким. Блондинка прошла вдоль комнаты, останавливаясь у своей кровати, устало развязав ленты на затылке, стянула маску. Девушка села, вытянув ноги вперёд.       — Уэнсдей, может, соизволишь объяснить, что это вообще было? — голос её дрожал, едва сдерживая бурю негодования.       — Это был танец, — бесстрастно отозвалась брюнетка. — Не вижу повода для излишних расспросов.       — Не притворяйся! — вспыхнула Энид. — Ты вырвала меня буквально из рук Бруно, закружила в этом безумном вихре, а потом просто исчезла! Как будто я — какая-то пешка в твоей очередной жестокой игре!       — Возможно, я просто устала наблюдать со стороны, — с холодным высокомерием парировала Аддамс. — Решила разбавить ваше неуклюжее подобие танца.       — Я — не кукла, Аддамс! — взорвалась волчица, вскакивая на ноги. — У меня есть чувства, и ты ведь прекрасно знала, что я танцую с Бруно не просто так! Он мне нравится, мне нужны эти отношения, чтобы закрепиться в стае!       — А если бы тебе не нужно было становиться частью стаи, как завещала твоя мать? — прозвучал леденящий до дрожи вопрос. — Что было бы тогда?       — Я пыталась сблизиться с тобой, - перевела тему Энид, понимая, что, если начнёт отвечать на вопросы медиума, то все её старания скрыть чувства от этой бестии в течение этого семестра канули в лету. — Потому что ты всегда закрыта, даже сильнее, чем в прошлом году. Каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, ты уходишь в тень. Тебе стоит напомнить, как ты пролежала в коме два месяца, а я всë это время была рядом?!       — А может, я не ухожу, — прошептала Уэнсдей, в её голосе впервые прозвучала уязвимость. — Может, я просто не умею быть на свету.       — Мне кажется, мы перестали понимать друг друга, — перебивая слова Аддамс своим криком, с болью в голосе произнесла блондинка. — Ты вообще хочешь со мной дружить?!       Уэнсдей вздохнула, прикрывая глаза ладонью. В этом тихом, усталом жесте было что-то непривычное, не свойственное ей, что поразило Энид.       — Я хочу быть чем-то большим, чем друг, — тихо произнесла она, словно открывая самую страшную тайну.       Время замерло. Энид смотрела на Уэнсдей, пытаясь уловить смысл этих слов. Еë глаза, обычно сияющие как два солнца, сейчас были полны смятения и странного, нескрываемого трепета.       — Ч-что ты имеешь в виду? — прошептала она, нервно сглатывая. Вся злость, всё раздражение словно испарились, оставив после себя лишь ожидание. Тёмный, пронизывающий взгляд медиума встретился с её глазами. Уэнсдей медленно подошла ближе, сокращая расстояние между ними.       — Ты действительно не понимаешь, Энид?       Девушка отрицательно покачала головой, заворожённо наблюдая за каждым движением Уэнсдей. Сердце бешено колотилось в груди, сбиваясь с бешеного ритма.       — Тогда, может быть, мне стоит показать, — прошептала Уэнсдей, и, не давая возможности ответить, притянула еë к себе. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, словно прикосновение крыла бабочки. Но в этом мимолëтном касании ощущалась вся та сдержанная страсть, которую Аддамс всегда так тщательно скрывала под маской непроницаемости. Энид ответила на поцелуй, позволяя себе утонуть в этом неожиданном, пьянящем чувстве. Поцелуй углубился, стал более требовательным, но всё ещё оставался нежным, словно Уэнсдей боялась спугнуть что-то хрупкое и драгоценное. В этом поцелуе было признание, удивление и какая-то отчаянная надежда на то, что Синклер ответит взаимностью. В поцелуе Уэнсдей было столько всего невысказанного, столько лет сдерживаемых эмоций, что Энид утонула в нём, как тонула каждый раз брюнетка в глубоком океане голубых очей своей соседки. Она ощущала вкус горечи и страха на губах Уэнсдей, и, в то же время, — невероятную нежность. Ответная дрожь пробежала по телу, когда медиум углубила поцелуй.       В сознании Энид будто вспыхнул свет. Всё сложилось воедино: резкие выпады Уэнсдей, её внезапная отстранённость в этом, возможно, даже ревность, скрытая под маской безразличия. Она всегда чувствовала эту особенную связь, это притяжение, но списывала всё на дружбу, на чувство долга той, которую она без раздумий спасла от хайда. Но сейчас, под напором этого откровенного поцелуя, она поняла, что это не дружба. Это нечто гораздо большее. Осознание обрушилось на неё с силой снежной лавины, ошеломляя и пугая одновременно. Она, Энид Синклер, влюбилась в Уэнсдей Аддамс. В девушку, которая видела мир в чёрно-белых тонах, в девушку с ледяным сердцем и язвительным языком. И эта любовь, эта безумная, невозможная любовь, оказывается, была взаимной. Когда брюнетка отстранилась так же неожиданно, как и начала, девушки тяжело дышали, прижавшись лбами друг к другу. Впервые Энид увидела её такой уязвимой, такой чувственной. Волчица медленно отстранилась, обхватывая лицо Уэнсдей ладонями. Её влажные, от выступивших слёз, глаза смотрели с нежностью и удивлением.       — Уэнсдей, — прошептала она, с трудом подбирая слова. — Я тоже.              Уэнсдей замерла, словно боясь пошевелиться и разрушить этот хрупкий момент.       — Тоже что? — прошептала она в ответ.       Энид улыбнулась, видя этот страх в глазах девушки, о которой она всегда грезила. Улыбка была робкой, неуверенной, но в ней светились чистые, неподдельные чувства.       — Тоже хочу быть… больше, чем друг.       В глазах Уэнсдей вспыхнул яркий огонь. Она притянула Энид ближе и снова поцеловала еë, на этот раз уверенно и страстно, словно утверждая своё право на эту любовь, на эту хрупкую, только что родившуюся, связь. В этот момент им было всё равно на стаи, традиции, мнения окружающих. В комнате существовали только они двое, две души, наконец-то нашедшие друг друга в этом безумном мире. И в этом поцелуе, в этом признании, они обрели нечто гораздо большее, чем дружбу. Они обрели любовь, которая обещала быть сложной, бурной, словно река, но в то же время — невероятно сильной и настоящей. Им стоило принять это, плыть по течению. Любовь, которая, возможно, спасëт их обеих. И, может быть, даже изменит мир вокруг.