Пустующие полки

Сложнее всего — признать, что все твои благие намерения в итоге оказались пулями, а действия, их воплотившие — взведенным курком. Хэ Тянь гипнотизирует два крафтовых пакета, от которых еще исходит аромат остывающего фастфуда, будто бы глядя на них он сможет получить все ответы, которые так усердно пытается отыскать. Отдирает пуговицу от манжеты, собирает второй рукав рубашки к сгибу локтя. Забирает пальцами отросшие пряди, упавшие на глаза. Выпускает воздух носом. Мерно, сдержанно. Косится на экран смартфона, лежащего под рукой: полдевятого. Этот огромный дом тихий и темный; кухонный остров — единственный освещенный участок на этаже. Ему всегда было трудно находиться в темноте, но сейчас она казалась больше другом, нежели угрозой. Прохладным и не отрывающим от мыслей. Сидящим немного в стороне, но, по-прежнему, рядом. Терпеливо слушающим его нытье. В этом доме можно было, наверное, потеряться, если очень захотеть. Иронично: всю жизнь Хэ Тянь бежал от воспоминаний о том месте, где жил в детстве, и, в конце концов, вернулся в его копию. Такую же монументальную, серую, немую. Теперь Хэ Тянь все больше задумывается о том, зачем ему понадобилось настолько большое пространство для проживания, откуда исходила эта необъяснимая тяга к тому, чтобы поместить себя в центр зияющего ничего, подобно муравью под огромной лупой. В этот скрипящий от свежести страниц мебельный каталог, где все расставлено с дотошной точностью, каждая складка выглажена ровно, каждая ножка расположена симметрично другой. Гуаньшань как-то сказал: оно слишком огромное. Скорее всего, имея в виду: пустое. Одной из пуль в револьвере Хэ Тяня было обманчивое представление о том, что чувства можно соизмерять с вещами, которые ты хочешь отдать — чем больше, тем сильнее. Похоже на то, что он был попросту необучаем. Сложнее прочего было признать, что спустя столько лет они оба остались теми же строптивыми идиотами, не умеющими и не желающими существовать порознь. Что ж, хотя бы последняя часть этого обреченного приговора согревала нутро. Согревала бы — если бы Хэ Тянь был уверен в том, что все это, творящееся между ними, нормально. А Хэ Тянь уверен только в том, что их собственные друзья крутят пальцами у виска, слушая об очередной разбитой тарелке. Это даже забавно, — правый край губ Хэ Тяня сгибается в хилой усмешке. Просто уморительно. Как называется та болезнь, когда ты готов поднести к чьим-то ногам целую вселенную и свое сердце на блюдечке в придачу, но при этом не способен справиться с собственным же хуевым характером? Может быть, думает Хэ Тянь, было бы и в самом деле лучше, если бы он никогда не возвращался и не показывался ему на глаза. Может быть, Гуаньшань и не думал лгать ему тогда прямо в глаза. Может, все это время, сжимая зубы и сдерживая слезы, он говорил чистосердечную правду. С тех пор, как они приехали сюда вместе, в этот безмолвный дом, Гуаньшань выглядит как подстреленный волк, загнанный в угол, мечущийся по комнатам, упрямо тыкающийся сцарапанным носом в глухие стены. Глядя на него, Хэ Тянь чувствует, как в желудке скручивается тугой узел, потому что он знает: именно его руки держали ружье. В длинном коридоре прихожей скрипит и хлопает входная дверь, автоматически загорается приглушенный свет. Хэ Тянь лениво поворачивает голову в сторону прохода, вслушиваясь в то, как шуршит ткань обуви и клацают ключи. Мягкие, немного неровные шаги становятся громче, приближаясь. Через пару секунд он появляется из-за стены — взъерошенный, запыхавшийся. — Эй. Гуаньшань моргает, неуклюже опираясь ладонью на выступ прохода. Повторяет за ним, громче: — Эй. — Ты сегодня задержался, — Хэ Тянь держит нейтральный тон; поворачивается на барном стуле в его сторону, незаметно дернув бровями к переносице. — Голодный? — У босса сегодня день рождения. Парни предложили собраться, отметить по-скромному. Он понимающе мычит, отталкивается от стола. Подходит ближе, замечая, как напрягаются плечи Гуаньшаня, когда он останавливается напротив и склоняется к его щеке, делая небольшой вдох. Его кожа пахнет машинным маслом и мылом, которым он пользуется в душе автомастерской. На мгновение Хэ Тянь прикрывает глаза, затягиваясь глубже. А еще от него пахнет спиртным. И чем-то чужеродным, непривычно лежащим поверх одежды и волос. Он бесшумно хмыкает. — Я мог бы тебя забрать, если бы ты попросил. Они оба понимают, что он бы не позвонил. Даже если бы пришлось добираться на автобусе и метро. — Не нужно было… меня подвезли, — Гуаньшань заторможено водит взглядом по его лицу. Смачивает губы, поочередно пряча их под языком. Хэ Тянь смотрит на это неосознанное действие в открытую, не стесняясь. Почти ощущает его на себе. Вся сложность заключается в том, чтобы находиться рядом и ясно помнить о том, каково это: чувствовать эти губы под своими. Сминать и вбирать их зубами. Гладить небо кончиком языка. Слышать глубокое дыхание, срывающееся на бег. И знать: у тебя нет права сделать ничего из этого. Больше нет. Что когда-то оно было. Когда-то можно было провести по его затылку ладонью, удержать на месте, не дать убежать. Вжать руками в себя, услышать гулкое заполошное биение в груди, и тяжело выдохнуть от переизбытка всего, от приятного головокружения, от дрожи в конечностях. Но не теперь. Иногда (очень часто) Хэ Тяню кажется, что он — этакий хреновый заклинатель огня. Дикого, неподдающегося и непокорного. Раз за разом он вынужден выплясывать пируэты и отпрыгивать в сторону, чтобы не загореться. Раз за разом вынужден пытаться его обуздать, познать его природу, разгадать его закономерность, чтобы научиться двигаться с ним в синхронности, балансируя на краю пропасти. И, поскольку он именно хреновый заклинатель, пламя, в конце концов, обугливает его бренное тело и плавит ему мозги. Однако никогда не убивает. — Есть хочешь? — повторяет он вопрос, когда глаза Гуаньшаня, блестящие и потемневшие, ошалело натыкаются на его. Качает головой, растерянно водит по рыжему ежику пястью. В мочке трясется тонкое серебряное кольцо, когда Гуаньшань смотрит в сторону кухонного стола, выглядывающего из-за спины Хэ Тяня. Оранжевая ветровка, расстегнутая и спавшая с одного плеча, окончательно сбрасывается и летит в сторону дивана, ненадежно повиснув на кожаном подлокотнике. — Пойду помоюсь. Пока сидел в этой едальне, опять весь пропотел, как псина. — Потереть тебе спинку? — пошлая, ненужная шутка, которую он все-таки произносит вслух. — Иди в зад. Хэ Тянь привычно ухмыляется, провожая его взглядом через комнату, до тех пор, пока его силуэт не потонет в тенях. ххх К моменту, когда он возвращается, в пальцах Хэ Тяня зажата уже вторая сигарета. В гостиной по-прежнему темно; его фигуру и круглый кофейный столик с разложенными на нем бумажными свертками освещает только мертвый рассеянный свет телевизора. Хэ Тянь пригубляет желтеющий в сердцевине фильтр, периодически заменяя его на трубочку, чтобы отпить колу из большого пластикового стакана; безучастно смотрит за мячом, несущимся от одного участка поля к другому; слушает, как голос комментатора нарочито драматизирует происходящее, переходя на истошный вопль в особенно напряженных ситуациях. Гуаньшань выходит в одних пижамных штанах, заставляя его неровно сглотнуть. Полотенце для волос покоится на плечах, свисая на ключицы, короткие прядки блестят от влаги. Выражение его лица сонливое, безмятежное. Вернувшись, Хэ Тянь открыл в нем эту новую черту — фоновая расслабленность. Она вовсе не означала то, что Гуаньшань действительно ни о чем не волновался. Скорее, казался более уверенным, чем в школьные годы. Заземленным. Он изменился за то время, пока Хэ Тянь не мог этого увидеть. Без его участия, без его влияния. Гуаньшань просто вырос, и Хэ Тянь был лишен какой-либо возможности наблюдать за его взрослением. Так бывает. Сигарета во рту опадает вниз и загорается на конце. Клубящийся дым застилает обзор ровно в ту секунду, когда из телевизора раздается ликующее и истеричное «ГО-О-ОЛ!». Диван слабо скрипит, прогибаясь под весом другого тела. — Мудаки кривоногие. Хэ Тянь фыркает носом, искоса улыбается глазами. Гуаньшань смеряет его своими, после чего оценивает картошку фри, вывалившуюся перед ним на стеклянную поверхность из картонной упаковки. Тянется к столику, сгребает несколько палочек и пихает в рот сразу все, глядя на экран, показывающий замедленный повтор. На бицепсе, лопатке и шее осталось несколько крупных капель, зависших на коже. Они сияют во тьме комнаты, когда он двигает корпусом вперед или назад, прижимается к спинке или вяло разминает мышцы. Соски затвердели от прохлады, контрастирующей с горячим душем (как обычно, мылся почти в кипятке, после которого все зеркальные поверхности покрылись плотным конденсатом). Отросшие на макушке волосы темные от воды. Пахнущие острым имбирным запахом шампуня, стоящего в ванной Хэ Тяня. Хэ Тянь всасывает сигарету, нарочно перебивает этот аромат. Он мог бы собрать эти капли языком, если бы сделал всего одно движение и наклонился в его сторону. Ощутить, как кожа под ним собирается мурашками. Услышать тихий удивленный звук, с которым его встретят протестующие от неожиданности ладони. Но Хэ Тянь остается неподвижен. Потому что здесь и сейчас — ему ничего из этого не светит. Ядовитая мысль оседает на корне языка — вместо капель и вкуса чистой кожи — горьким осадком. Почувствовав пристальное внимание к себе, Гуаньшань невольно дергает плечом и, не смотря, протягивает руку. Безмолвно просит. Требует? Углы рта Хэ Тяня приподнимаются, пока он вкладывает сигарету между его указательным и большим, повернув ее огоньком к себе. Легкие странно стискивает, когда тонкие губы с нажатием смыкаются вокруг фильтра. — Снова ты пялишься, — бормочет Гуаньшань, в смятении потерев переносицу, и возвращает сигарету. — И чья это вина? — Хэ Тянь улыбается шире и нахальнее. Затягивается почти с благоговейным трепетом. Как ебучий фанатик. Гуаньшань смотрит на него прямо. Молчит. Бросает, погодя: — Ты вообще в курсе, что на работе спрашивали про одного выряженного еблана, припершегося ко мне с огромным веником роз на праздниках? — О? — Хэ Тянь деланно вскидывает брови, подыгрывая. Гуаньшань без впечатления кривит верхнюю губу. — Ага, да. Пришлось сказать, что это мой ушибленный друг решил так надо мной постебаться. — Друг, — Хэ Тянь выдыхает дымное кольцо; развевает его струей воздуха, — какое интересное определение. Повисает пауза. Каким-то образом, Гуаньшаню удается всегда уловить в нем перемену. Незначительный воображаемый щелчок, после которого любая тема их разговора внезапно становится чересчур серьезной. — Если бы ты постоянно не вел себя как уебок… все могло бы сложиться иначе, — нехотя произносит он, понизив тон голоса. Хэ Тянь рассматривает его лицо — нахмуренное, с напряженной линией рта. Чертыхается мысленно, корит себя за то, что перед ним он вечно как на ладони — такой очевидно ранимый. Одна случайная фраза — и в груди уже печет от досады, и ему хочется что-нибудь сломать, пораниться или поранить. Хэ Тянь делает медленный вдох. Отстранившись от дивана, подается вперед. Плечи Гуаньшаня горбятся, как если бы он хотел сорваться и отскочить, но он остается на месте. — А сейчас? Я веду себя как уебок? — спрашивает Хэ Тянь. Взгляд падает на поджатые губы. Он глотает сухой ком в горле и подносит к ним сигарету. Завороженно следит за тем, как они, дрогнув, послушно приоткрываются, забирая ее, втягивая дым внутрь. Отпускают, на миг прилипнув к фильтру. Потом Гуаньшань вдруг отворачивается и прячет голову в сгибы локтей. — Каждый раз, когда я пытаюсь обо всем… — выдавливает с трудом; как будто не хотел, чтобы это услышали. Хэ Тянь смотрит на то, как он выпрямляется. Как болезненно сдвинуты его светлые брови, а желваки нервно ходят на скулах. Договаривает, сбито: — Ты заставляешь меня снова вспомнить. Уставляется перед собой, уперев локти в колени и свесив кисти между ними. Беспокойно дергает ступней. Хэ Тянь молчит, позволяя сказанному раствориться вокруг, впитаться в них обоих, въесться в их внутренности. Видит, как нижняя губа Гуаньшаня опасно вздрагивает, пока он дышит ртом, неслышно и осторожно. Самое невыносимое — это признать, что они оба должны были сдаться и послать все нахуй еще года так три назад. Когда все могло обойтись малой кровью. Но вместо этого они, как два упертых барана, продолжали, продолжали и продолжали долбиться в эти ворота, обернутые толстой железной цепью, с обеих сторон. Делали все, чтобы эта пытка, болезненная, сладкая, не заканчивалась. И даже представить, на мгновение, что она закончится — было подобно удушью. Заставив себя сделать вдох, Хэ Тянь шепчет: — Тогда как мне заставить тебя забыть? Гуаньшань втягивает носом воздух, тряхнув головой. Не прекращает хмурится. Блуждает потерянно по комнате, бесконечной и черной. — Знаешь, я тут недавно понял, что соскучился по твоей старой квартире. Раньше она казалась мне пиздец какой просторной, и это так бесило. Я не знал, куда себя деть, — длинные фаланги взволнованно цепляются за края полотенца, — но здесь… я, бля, чувствую себя, как крыса, пробравшаяся во дворец. Этот дом такой холодный и большой, и мне, — он замирает, взглянув на Хэ Тяня, — нет в нем места, понимаешь? Хэ Тянь поднимается, вдавливая тлеющий бычок в пепельницу. Принимается мерить комнату шагами. Ныряет в карман, выбивает из пачки третью, делает поспешную затяжку. От никотина виски сжимает, во рту становится сухо. Внезапно все нужные ответы находятся сами по себе, вот только стоило ли их вообще изначально искать? Дело ведь не в доме. И никогда не было в нем. — Это место принадлежит тебе так же, как и мне, — произносит он, слыша, как предательски хрипит в горле, — но только, если ты его захочешь. Это была его извечная проблема: брат часто говорит, что когда-нибудь упрямство доведет его до могилы. Хэ Тянь уже слышит, как к нему стучатся под ногами, зовут к себе. Из него бы вышла неплохая поучительная история — о том, как нельзя желать большего, если ты и так уже имеешь достаточно. То, что его когда-то впустили — было достаточно. Не нужно было продолжать ломиться в его двери, спать в его постели, разрушать его жилище. Не нужно было рыться в его вещах, только чтобы найти там свою ебучую фотографию с заклеенным лентой лицом. Но Хэ Тяню было мало. Хэ Тянь захотел сожрать жизнь. Как чума, заражающая все на своем пути, пролезающая в каждый угол, в каждую емкость. Хэ Тянь не хотел останавливаться, даже когда стало слишком. Позади слышится шорох. Гуаньшань встает и делает несколько шагов к нему. Хэ Тянь оборачивается, возвращаясь в реальность. Он изучает его, словно бы впервые. Рыжину в его волосах, которая загорается даже в этом тусклом свете. Его всегда-серьезные рыжие глаза, чуть расфокусированные, расслабленные от алкоголя. Красивый приоткрытый рот. Хэ Тянь всегда задавался вопросом: насколько же в нем много сил для того, чтобы вытерпеть столько испытаний и не сломаться? Есть ли у них вообще предел? И почему, несмотря ни на что, Гуаньшань продолжает оставаться и давать ему еще один шанс, а затем еще один, и еще? А самое важное — сколько он сам еще будет проебываться? Гуаньшань приближает лицо к его скуле и вздыхает, на секунду подавшись назад: легкое дыхание щекочет Хэ Тяню шею. А потом он чувствует быстрый клевок под челюстью — неуловимое прикосновение рта, от которого его пульс подпрыгивает как радостная собака, и Хэ Тянь весь застывает, пытаясь задержать время усилием мысли. Остаться вот так как можно дольше, лучше — если навсегда. Гуаньшань отстраняется, глядя себе под ноги. Выглядит нахулиганившим подростком, пойманным за руку. Кончики его ушей розовые и, наверняка, горячие. — Перебрал с выпивкой, — он пытается неловко оправдаться. Но Хэ Тянь просто кивает, потираясь лбом о лоб. Клянется себе, что это в последний раз. Этот раз — точно последний. Его будет достаточно. ххх На следующее утро Гуаньшань встает раньше него и готовит им завтрак. Следующим утром это место немного сильнее пахнет домом.