Не говори «прощай» мне дважды

      Ричи уходит первым. Дилан видит, насколько ему не хочется этого делать: его глаза стекленеют от горечи непролитых слёз, а всё тело напряжено до дрожи в сжатых кулаках; словно он изо всех сил сдерживает себя на одном месте, лишь бы не сдвинуться вперёд и наброситься на Лололошку с объятиями. Вместо этого Рич улыбается в попытке сосредоточиться на чувстве радости встречи, а не хмуриться в мыслях о печали расставания. Выходит, правда, у него это настолько скверно, что Дилан сначала иронично ухмыляется, а потом позорно отворачивается, не выдерживая тех же эмоций.       Быть живым, будучи мёртвым – странно, необычно, нелепо и ещё с десяток наречий, которые могли бы описать эту ситуацию. Дилан всё же считает, что самое подходящее здесь слово «мучительно». По ряду причин, о которых он старается не думать и не вспоминать, но старается откровенно плохо. Ему бы радоваться, что он смог увидеть Лололошку спустя столько времени ещё раз: это было исполнением его тихой, никогда не умирающей надежды на, казалось, несбыточную встречу. Пусть даже после собственной смерти. Пусть даже на несколько мгновений. Пусть даже без возможности прикоснуться, похлопать по плечу, сжать в своих руках чужие, обнять. И именно здесь кроется загвоздка: это самое «пусть» сушит его робкие желания до отчаянной жажды чего-то куда большего.       Вот только большего не будет. В их распоряжении был шанс поддержать, рассказать немного о своей жизни, подшутить и подтрунить как в старые времена. Шанс ненадолго посмотреть глаза в глаза, нахмурить брови или растянуть губы в сладко-грустной улыбке, выражая то, что невозможно передать словами. На всё про всё – пара минут, мимолётный проблеск сознания перед возвращением в пустое забвение. Этого могло бы быть достаточно, если бы этого не было так мало.       Правда в том, что Дилан даже не знает, что именно ему говорить и куда конкретно смотреть. Буквы оседали пеплом на языке, глаза до слёз выжигало белым цветом пустого пространства: то ли система всё ещё была в перезагрузке после сна, то ли он сам по себе не был способен справиться... с чем бы то ни было. Если его рот начинал двигаться, то болтал всякие глупости и базовое ободрение – Дилан выдавал первое, что приходило в голову, лишь бы не молчать. Если всё же молчал, то начинал думать о слишком многом – мысли хаотичным потоком заполоняли отвыкшее от них сознание, и их хотелось вытрясти как мусор к чёрту. Если его взгляд падал на Ричи, то он словно вглядывался в зеркало – отражение собственных чувств на чужом лице, преломляющее мнимое спокойствие на осколки. И если он переводил взор на Лололошку...       То Дилан смотрел. Просто смотрел, что-то говорил и больше ничего не делал. И от этого было физически больно, невзирая на то, что технически Дилан не должен был здесь чувствовать вообще ничего.       Они не могли задержаться надолго. Они пришли, потому что Ло нуждался в поддержке и, пусть неосознанно, но вспоминал о Дилане и Риче; взывал к ним сквозь память, расстояние и года. Услышать его отчаяние было всё равно, что уловить слабое эхо сквозь плотную толщу воды: Дилан ухватился за него, как за путеводную нить, и позволил вывести себя через лабиринт тьмы небытия к уже давно забытому свету. Ухватился за возможность, о которой мечтал всю жизнь, и позволил её соблазну овладеть его пробуждающимся разумом. Именно поэтому им нужно было уйти как можно скорее: чем дольше они оставались, тем больше им хотелось не ограничивать себя временем и просто побыть с Ло, расспросить о всех его приключениях, новых историях, о том, что они упустили за годы разлуки. Рассказать подробнее о своих делах, о Хэнфорте, об общих друзьях... обо всём. Забыть обо всём мёртвом и вспомнить обо всём живом.       Они не могли этого позволить, не сделав тем самым хуже Ло. Дилану и Ричу уже-то всё равно, они в любом случае были мертвы: им нечего было отпускать, кроме самих себя. Ричи прожил свою жизнь в лучах славы и достатке, Дилан сделал свой последний вздох прямо в ту секунду, как концентрированное время могильной плитой обрушилось на Хэнфорт. Почему он умер, будучи живым не в самом традиционном понимании этого слова, он так и не понял, но, наверно, это и не было так важно. Больше нет. По крайней мере, он пытался себя в этом убедить.       Обратный отсчёт подходит к концу. Невидимая стрелка показывает путь назад в небытие, последняя песчинка ставит точку в их истории. Нули таймера петлёй охватывают шею.       Дилан дёргается.       Ричи испепеляет во вспышке жёлтых искр, а он дёргается... и всё ещё смотрит на Лололошку, не смея более отвести от него взгляд. Что-то в нём переключается, окончательно выводя сознание из спящего режима: в голове начинает гудеть от работы нейропроцессора, тактовый генератор пускает несмелый пульс по телу, прежде чем отозваться в ушах частым стуком синтетического сердца и разлить всплески сигналов по жилам. Сенсорные модули глаз регулируют яркость стерильной белизны пространства: зрение наконец становится чётче, и Дилан видит, как Лололошка подбегает к нему, в пустой надежде пытаясь схватить за руку и задержать, остановить, не дать уйти. Дилан смотрит, как чужая ладонь проходит через его тело, словно сквозь голограмму, прежде чем перевести взгляд на лицо напротив.       Ло смотрит в ответ – ни в какое сравнение с изображением фотографий или видео. Он разбитый, уставший, а главное живой и едва ли изменившийся: разве что седая прядь волос бледнеет средь густых каштановых вихров, новый элемент во внешности. В остальном он выглядит так, будто с их последней встречи прошёл всего лишь день, а не десятилетия: Дилан сверяет память с реальностью и не может найти различий, что заставляет уголки его губ приподнятся в слабой улыбке. Всё тот же клетчатый шарф, всё те же дурацкие очки; гнездо на голове, черты лица, мелкие шрамы – всё-всё-всё то, что Дилан бережно хранил в своих воспоминаниях до самого последнего вздоха и надеялся когда-нибудь увидеть вновь...       Ещё пара минут. Всего лишь пара минут. Он не так много просит.       – Дилан...       Лололошка поджимает губы, и Дилан невольно допускает ту же ошибку, что и другой парень несколько секунд назад: он как последний идиот тянет руку, чтобы привычным движением снять голубые очки с чужого лица. И тут же замирает на полпути, растерянно смотря на свою ладонь – лишь проекцию жизни, а не саму жизнь. Лололошка, впрочем, как всегда понимает его стремление без лишних слов: он снимает аксессуар и дужкой цепляет его за воротник белой формы, обнажая глаза и тёмные круги под ними от недосыпа.       Дилан цокает языком.       – Слушай, не мне, конечно, говорить подобное, но ты бы своим режимом сна занялся. Спасти мир или Вселенную, что у тебя там в расписании, всегда успеется, а вот здоровье беречь надо, – шутить было выходом в любой непонятной ситуации. Ситуация сейчас была не просто непонятная – она была жестокая, беспощадная, продиктованная и контролируемая всевозможными лимитами, а главное слишком знакомая и усугублённая тем, что Дилан в этот раз не мог дать ничего больше, кроме слов. Ни прикосновения, ни своего присутствия до самого конца, ничего. Ему почему-то вспоминаются времена, когда он был заточён в рамках ноутбука: жизнь шла дальше размашистым шагом, пока его существование ограничивалось текстом.       Ситуация сейчас – сплошное дежавю о собственных пределах и последней встрече. Дилан всё ещё старается об этом не вспоминать.       Лололошка моргает, прежде чем с его губ слетает тихий смешок. Его тёмные глаза щурятся в привычной эмоции лёгкой забавы:       – Боюсь, у меня слишком плотный график для этого. Как-то совсем нет времени, знаешь.       – Это ужасная шутка.       – Это... э-э, основа? – Дилан закатывает глаза, но всё же подсказывает:       – База.       – Да, база.       – Господи, чувак...       Они пару секунд молчат. Тишина прерывается лишь ровным дыханием Ло, пока Дилан внутренне смеётся, внешне лишь растягивая губы в ухмылке. Как-то совсем по-детски приятно знать, что в мире существуют вещи неизменные даже после конца света: два плюс два четыре, носки теряются при стирке, Лололошка плохо понимает слэнг хэнфортской молодёжи. Время закончилось, всё умерло, Лололошка продолжает носиться по всей Вселенной, переть как танк напролом и искать способы разрушить нерушимое вроде многомиллиардных компаний и вечноживущих организаций. Как какой-то персонаж сказок, ей богу. Невозможный. Иррациональный.       Такой родной.       – Останься? – вдруг почти шёпотом произносит Ло, утяжеляя одним неслышным словом тишину вокруг них на несколько тонн. Не просьба, не предложение, не тем более приказ. Мольба, истекающая кровью прямо на белоснежность пространства. Желание, вонзающееся лезвием в плоть грудной клетки.       Ухмылка Дилана гаснет. Он пытается из всего хаотичного потока своих мыслей вычерпнуть особенно правильные, наиболее нужные: те, которые могли бы если не излечить полностью разбередённые раны, то хотя бы смягчить их боль. Что можно сказать человеку, пережившему само время? Что можно сделать, предложить? Это не задачка со звёздочкой, это чёртова миссия невыполнима – Дилану становится тесно в собственном каркасе от переполняющих эмоций; любые подобранные слова обжигают рот огнём, прежде чем в очередной раз осесть потухшим пеплом на языке. Петля нулей на шее утягивается, сжимая горло до терпкой горечи.       – Мы ведь уже проходили через это, Ло, – вместо этого Дилан берёт на себя ответственность озвучить заглушенное и спрятанное между строк, слегка качая головой: это действие отзывается тянущей болью по всему телу из-за своей сдержанности.       Всё-таки вспоминается последняя встреча. Вспоминается пешеходный переход и крепкость, с которой чужая рука хваталась за руку Дилана. Вспоминается смешанность чувств: печаль от потери друга и радость за его возвращение домой, робкая надежда на возможность увидеть снова хотя бы раз. Ну и что, увидел? – мрачно думает Дилан. Не просил ведь о большем. Видимо, стоило, раз Сфера Времени устраивала акцию исполнения желаний.       Лололошка смотрит на него побитой дворнягой. Настолько жалостно, грустно и тоскливо, что если у Дилана ещё при первой секунде нахождения в Сфере не возник порыв завернуть его в одеяло и уволочь в Хэнфорт, то точно появился бы сейчас.       – Но я не хочу проходить через это дважды, – совсем шёпотом говорит Ло. – Я не хочу отпускать тебя, вас снова. Пожалуйста, останься. Я придумаю что-нибудь, я...       Вспышка отчаянной злости на секунду ослепляет Дилана сильнее, чем окружающая их белизна. Не на Лололошку, разумеется: на обстоятельства, на время, на расстояние, на реальности. На самого себя и свою неспособность выполнить чужую просьбу. Дилан и раньше задумывался, скольких существ Ло потерял до попадания в их реальность и скольких потерял после, сколько из них сейчас пришли попрощаться так же, как это сделали он и Ричи. Предположительная продолжительность жизни Лололошки ужасает Дилана и в этот раз, как и ужасает жестокость, с которой Вселенная относится к Ло: чем он заслужил подобное? Чем заслужил раз за разом переживать одно и то же? Зачем давать надежду, если она будет отнята вновь? Почему они не могли остаться вместе? Почему снова должны попрощаться спустя всего лишь пару минут встречи? Почему...       Дилан усилием воли подавляет все поднимающиеся вопросы и заставляет свой нейропроцессор работать в другом направлении.       – Ты слишком долго живёшь, чтобы думать обо всём этом, – Дилан пытается превозмочь свою нелюбовь к излишней слащавости и неловко ведёт плечами. – Слушай, ты ведь знаешь, я далеко не мастер толкать всякие красивые речи или что-то вроде. Я просто...       Он делает паузу, облизывая губы. Обрести на мгновение вновь, чтобы потерять навсегда окончательно – вот была реальность, в которой Лололошке пришлось бы жить дальше. Бремя, с которым он шёл всю сознательную и забытую когда-то жизнь. И всё же...       – Когда ты ушёл, я думал, что единственный способ сохранить тебя – это, в общем-то, помнить о тебе. Держать при себе фотографии, видео... – Дилан внимательно всматривается в ночную синеву чужих глаз, вспоминая, сколько раз он делал то же самое со статичным изображением, записями на собственном телефоне и телефоне Рича. – Но ведь ты и память о тебе не ограничивается этим. Помнишь, каким я был в самую нашу первую встречу в Хэнфорте? А Ричи? Я-то ладно, а этот вообще был полным придурком, – он показательно кривится, что вызывает у Лололошки слабую улыбку. Дилан пытается рассмотреть её как можно детальнее, раз у него есть хотя бы такая возможность: приподнятые уголки тонких губ, едва проявившаяся ямочка на правой щеке, выраженные чувства. – Я хочу сказать... Ты – это не только воспоминания. Это также то, что мы делали или думали после тебя. То, как мы ведём себя и что говорим, наши поступки, наши идеи... мы сами. Я бы не был тем автоматоном, как и Ричи не был бы тем человеком, которых знал мир, если бы не ты. Как и ты сам не был бы собой, если бы не мы с Ричи, – Дилан хмурится и нервно чешет затылок: – Понимаешь, что я имею в виду?       Лололошка пару секунд молчит: его глаза блестят от невыплаканных слёз, а губы из слабой улыбки сжимаются в тонкую линию. Дилан очень надеется, что он всё же не заплачет: тщедушное желание, но Дилана тогда точно закоротит и он вообще никуда не уйдёт. Лололошка сильный: его воля к жизни была одной из самых примечательных черт, не вызывавшая ничего, кроме восхищения. Именно поэтому Дилан должен оставаться голосом разума, несмотря ни на что: то, что Лололошка был сейчас уязвим, как никогда, лишь должно было укрепить и закалить его в дальнейшем. Даже если стук синтетического сердца Дилана был явно громче логических доводов нейропроцессора.       Ло наконец шмыгает носом:       – Это хорошая речь, знаешь ли, – Дилан склоняет голову вбок в слабой усмешке.       – От тебя ведь научился. Значит, говорю правду.       – Осталось только поработать над подачей.       – На том свете этим займусь.       Лололошка открывает рот, чтобы что-то ответить, но Дилан резко поднимает руку и останавливает указательный палец у чужих губ: достаточно близко, но немного на расстоянии, дабы не пройти сквозь живое тело. Лололошка замирает, так ничего и не сказав: он растерянно смотрит на Дилана, пока автоматон, внимательно впериваясь в него взглядом, распрямляет ладонь и пытается задержать её возле чужой щеки так, чтобы создать впечатление контакта кожи к коже. Ло прикрывает глаза: одна слеза всё же скатывается по той стороне, где Дилан «прижимает» руку – всего одна, но боль от неё примерно такая же, как если бы она упала на оголённые провода синтетических вен.       Голос разума – напоминает себе Дилан, пока его тело двигается чуть навстречу вперёд. Ошибка – выдаёт нейропроцессор, когда он сам едва прикрывает глаза. Логика, рациональность, поток мыслей и невысказанных слов – всё это на секунду замолкает, стоит Дилану сделать вид, что он прикасается своими губами к чужим. Представить, какими они могут быть на вкус, какие ощущения могли бы передать, как бы он мог касаться знакомых рук, талии, спины. Как бы под его ладонями изгибалось сильное тело. Потерянная возможность при жизни, невозможная потеря после смерти. Единственная константа – яркость воображения, и Дилан пытается воспользоваться им на всю мощность за все предоставленные пару секунд, прежде чем замереть и медленно отодвинуться, подняв взгляд к тёмным глазам напротив.       Нули стягиваются на шее до знакомого удушья смерти, утаскивая за верёвку обратно в конец.       Дилан, не отрывая взора и ладони от лица Ло, делает шаг назад. И ещё один. И ещё: рука Лололошки вытягивается в явной попытке всё же задержать его, и пальцы Дилана невесомо скользят с чужой щеки на плечо, предплечье, ладонь. На мгновение задерживаются на кончиках пальцев человека – Дилан старается до мелочей вспомнить их огрубелость – прежде чем мягко с них упасть. Снова медленно делает шаг назад, пытаясь продлить миг. Ещё шаг назад. Останавливается. Взглядом очерчивает лицо напротив в последний раз.       Дилан улыбается:       – Был рад увидеться, Ло.       Неозвученное «прощай» испепеляет его на тысячу жёлтых искр.