Мой милый убийца

Пыль висела в воздухе, перемешиваясь с запахом старого дерева, затхлости и слабого, едва уловимого аромата дешёвых духов, который ещё цеплялся за складки занавесок в комнате. Илья Макаров – Макар для друзей и немногих зрителей его давно заглохших стендап-выступлений – бросил полупустую коробку с книгами на линолеум. Звук гулко отдался в пустоте. – Ну что, нравятся тебе твои новые хоромы? – раздался с порога голос Антона. Друг, айтишник с вечно усталыми, но добрыми глазами, притащил последнюю коробку и положил её на пол, вытирая пот со лба рукавом кофты. Макар фыркнул, оглядывая убогий интерьер. Тесная кухонька, совмещённый санузел, крошечная комнатушка. Каждая трещинка в штукатурке, каждый потёртый уголок хранил следы чужой жизни. Теперь ему предстояло втиснуть сюда свою, как квадратный колышек в круглое отверстие. Он пнул коробку с книгами. – Шикарно, – Макар повернулся к Антону, опёрся о подоконник, на котором в глиняном горшке застыли в последнем увядающем поклоне засохшие стебли герани – немой свидетель того, что прежним жильцам было не до цветов. — Отличная квартира. Не то, что твоя двушка с евроремонтом. Антон тихо вздохнул. Он подошёл ближе, его глаза внимательно изучали лицо друга – знакомое с тех пор, как они экономили на обедах в школе, чтобы хватило на одну пачку «Кэмела» на двоих. Теперь между ними пролегла пропасть: Антон с квартирой в центре, стабильной работой, а Макар... Макар с дипломом архитектора, пылящимся где-то на дне коробки, с мечтами о стендапе, разбитыми пустыми залами и равнодушными лицами, с годами случайных подработок. И вот финал: переезд из уютной квартиры Антона в эту Богом забытую хрущёвку. – Макар... – Антон начал тихо, положив руку ему на плечо. – Ты же знаешь... Мог бы и дальше у меня жить. Сколько угодно. Зачем тебе эта конура? – он жестом обвёл крошечную комнатушку с облупившимися обоями. – Серьёзно, возвращайся. Макар отвёл взгляд в сторону, к пыльной тюлевой занавеске. Предложение было искренним, от всего сердца. Но именно это и было невыносимо. Продолжать сидеть на шее у друга, когда тебе за тридцать, а за душой – ноль достижений? Ни за что. – Спасибо, Антон, – Макар наконец посмотрел ему в глаза, пытаясь вставить в голос хоть немного твёрдости. – Очень. Но... хватит. Надоело быть обузой, – он отстранился от окна и стряхнул пыль с рук. Антон быстро понял, что разговор окончен. Он вздохнул, ещё раз оглядел комнату с жалостью, которую Макар ненавидел больше всего на свете. – Ладно, дружище. Как скажешь, — он похлопал Макара по плечу. – Звони-пиши, если что. В любое время. – Хорошо, – Макар кивнул, его голос всё ещё был напряжён. Он проводил Антона до машины. Свежий воздух ударил в лицо. Они молча покурили на улице, затем Антон сел в свою иномарку, помахал рукой и уехал. Макар смотрел, как машина скрывается за углом, и чувствовал, как вместе с ней уходит последняя ниточка, связывающая его с прежней, хоть и неудавшейся, но всё же жизнью. Одиночество навалилось тяжёлым грузом. Макар медленно, словно против воли, развернулся и пошёл к зелёной двери подъезда. Толчок плечом — и он оказался в угнетающем пространстве: узкий коридор, обшарпанные стены, тусклая лампочка под потолком, мигающая в такт его тоске. Сделав несколько шагов, он остановился у почтовых ящиков. И тут его взгляд зацепился. На стене висел потёртый, выцветший от сырости плакат. «ВНИМАНИЕ! РОЗЫСК!». Фото. Молодое бледное лицо. Глубокие карие глаза, смотрящие прямо в душу. Чуть вьющиеся волосы, прорезанные преждевременными седыми прядями. Кашоков Эмир Сергеевич. Совершил особо тяжкое преступление – убийство пяти человек. Сбежал из колонии. Вознаграждение за информацию — 100 тысяч рублей. Макар замер. Дело гремело больше трёх лет назад. Он помнил заголовки. Помнил жертв: пожилая бухгалтерша, таксист-мигрант, молодая официантка, администратор в ночном клубе и тихий псаломщик. На первый взгляд – никакой связи. Разные районы, разный возраст, пол, социальный статус. Но следователь, майор Соколов, был категоричен: все убийства совершены одним человеком, с особой жестокостью — каждое тело было найдено со странными, ритуальными надрезами на ладонях и ступнях, как будто жертву готовили к какому-то жуткому распятию. И убийца — ни кто иной, как Эмир Кашоков: известный в городе адвокат, владелец собственной престижной юридической фирмы. Помнил Макар и другое – вирусный ролик, на который он тогда наткнулся. Под мелодраматичную музыку мелькали фото жертв, кадры с места преступлений... а кульминацией стало фото Эмира Кашокова. Обычное, найденное в его соцсетях: Кашоков в дорогой рубашке с расстёгнутым воротом, улыбающийся где-то на залитом солнцем балконе, фото будто из глянцевого журнала. И в описании —нелепая подпись: «Мой милый убийца». Комментарии под этим адом (в основном, от девочек-подростков): «Отпустите его, он же красивый!». Идиотки. Но глядя сейчас на этот плакат, Макар понимал их, этих маленьких дурочек. Красивый. Даже на поблёкшем от времени и влаги листке это читалось. Встреть Макар его где-нибудь в баре, точно бы подкатил. Выпил бы пару коктейлей для храбрости, подошёл бы и сказал что-то глупое вроде: «Привет, один здесь отдыхаешь?». А потом этот симпатяга оценил бы его взглядом. Не как мужчина мужчину, а как маньяк — очередную жертву. Макар тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Он снова посмотрел на листовку. Такой молодой, и уже пять жизней на счету. Красота — всего лишь упаковка, внутри — пустота. И ни одной нелепой фразы эта пустота не простит. В памяти всплыли детали побега. Старший лейтенант Игнатов провёл Кашокова в старую котельную. Там, в слепой зоне камер, решётка была заранее подпилена. Кашоков выбил её ломом (где взял – загадка) и вылез во двор. Из-за угла вырулила машина без номеров. Кашоков прыгнул внутрь, и машина исчезла прежде, чем заметили пропажу. Игнатова взяли через час – писали, что он сразу сознался. А вот водителя... так и не нашли. Макар тогда подумал: вот это уровень. Идеальный побег, словно сцена из голливудского фильма. Макар резко отвернулся от плаката. Красивый убийца и его побег – не его реальность. Его реальность была здесь: затхлый воздух подъезда, грязные стены и пустой кошелёк. В нём снова начала расти злость на себя. Нужно было действовать. Макар почти побежал вверх по лестнице, в свою квартиру, и захлопнул дверь. Достал телефон, открыл приложение и принялся лихорадочно листать вакансии. «Грузчик», «продавец», «курьер»... — каждое предложение, как гвоздь в крышку гроба. И вдруг: «Требуется художник-оформитель. Срочно! Роспись стен в квест-руме. Оплата ежедневно, по факту». Художник-оформитель? Он умел рисовать, причём довольно сносно. Отправил отклик. Почти сразу пришёл адрес и сухое: «Начало завтра в 9:00. Оплата за квадраты». То, что нужно. То, за что можно ухватиться, как за соломинку. О красавчике-убийце он уже не думал.

***

Прошло десять дней. Десять дней, наполненных запахом краски, растворителя и пыли старого здания, где располагался квест-рум. Десять вечеров возвращения в съёмную квартиру с ноющими от напряжения мышцами спины и рук, с въевшейся под ногти краской разных оттенков, но с деньгами в кармане, пусть и небольшими. Эта работа стала якорем, единственной точкой опоры в его новом, убогом мире. Макар мельком составил картину соседства. Подъезд жил своей тихой, почти незаметной жизнью. На нижних этажах обитали в основном старушки с авоськами и один ворчливый дед с клюкой. На его, четвёртом этаже, было три квартиры. В одной, за тонкой стенкой, жила студентка – её смех, музыка и громкие телефонные разговоры были единственными признаками молодости в этом месте. Вторая квартира – его собственная берлога, наполненная пылью и чужими воспоминаниями. И третья, привлекающая внимание абсолютной мертвенностью. Никто не входил, не выходил. Ни звука – ни шагов, ни голосов. Макар мысленно окрестил её «склепом». Вечером он вернулся особенно поздно. Китайские иероглифы, которые он выводил на стене, отняли больше сил, чем ожидалось. Усталость валила с ног, хотелось только одного – рухнуть на кровать и вырубиться. Он на автомате открыл холодильник: совершенно пусто. Зверский голод скрутил желудок. С проклятием, вырвавшимся хриплым шёпотом, Макар натянул старую толстовку и вышел на лестничную площадку. В подъезде было тихо и темно. Только он сделал пару шагов вниз по лестнице со второго на первый этаж, как из-за поворота, тяжело дыша и кряхтя, показался человек. Макар едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не столкнуться. На площадке стоял мужчина, ставивший на пол два огромных, туго набитых пакета. Толстый, невысокий кавказец с густой чёрной бородой. Он выпрямился, вытирая пот со лба. Увидев Макара, стоявшего буквально в двух шагах, незнакомец вздрогнул. – Ой! – вскрикнул он, отшатнувшись. Его глаза расширились от испуга. Мужчина вжался спиной в стену, глядя на Макара, как на привидение. Тот опешил от такой резкой реакции. – Извините! – сказал он, поднимая руки в успокаивающем жесте. – Не хотел напугать. Вид усталого человека с неподъёмной ношей и его сильная реакция вызвали странную смесь вины и жалости. Он напомнил ему Антона, который помогал с переездом. — Давайте вместе донесём? — предложил Макар. — Вам на какой этаж? – он уже сделал шаг к одному из пакетов. Мужчина замотал головой, его дыхание было сбившимся. – Нет-нет, не надо! – засуетился он. – Сам как-нибудь... Переведу дух и поднимусь. Неудобно вас задерживать... – Да бросьте! – Макар махнул рукой и, не дожидаясь дальнейших возражений, решительно ухватился за ручку пакета. Тяжесть оказалась нешуточной. – Ого! Да вы же надорвётесь! – он уже поднял пакет, ощутив, как напряглись мышцы спины и плеча. – Вам на какой этаж, говорите? – Ох... – простонал мужчина, капитулируясь. – Ладно уж, раз так... Большое спасибо. Честное слово, выручаете, – он подхватил второй пакет, явно менее тяжёлый, но всё равно внушительный. – Давайте я этот, а вы тот. Только осторожно, там стекло... На четвёртый, – он кивнул наверх. Они, кряхтя, медленно поднялись на четвёртый этаж. Макар чувствовал, как немеет рука от тяжести пакета – внутри явно звенели бутылки и чувствовались твёрдые коробки. Он с облегчением поставил свою ношу посреди площадки. – А это... вам куда? – он скользнул взглядом по трём дверям: своей, студентки и «склепа». Мужчина вдруг слегка заёрзал. — Туда, в двадцать пятую, — он кивнул в сторону «склепа». — К бабушке моей. Она... больная совсем. Сама из дома выйти не может. Я ей продукты, лекарства ношу. Макар кивнул, почувствовав жалость. Всплыло воспоминание: его собственная покойная бабушка, которая болела деменцией. Она могла часами стучать ложкой по столу, петь что-то бессвязное ночами, звать давно умершего мужа. «Но здесь... так тихо», – мысль была быстрой, как вспышка. Слишком тихо для больного человека. «Наверное, сильные лекарства», – тут же нашëл объяснение усталый мозг. Голод резко скрутил желудок, напоминая о цели выхода. — Тяжело вам, — сказал Макар искренне, стараясь скрасить неловкость. — Если что, обращайтесь. – Спасибо, — мужчина вздохнул, уже доставая связку ключей. – Спокойной ночи! – И вам спокойной! – на автомате ответил Макар, уже спускаясь по ступенькам. Он услышал, как ключ повернулся в замке, потом — скрип двери. Макар вышел из подъезда и направился в сторону ближайшего круглосуточного магазина, в голове крутились образы еды.

***

Дни тянулись, как резина. Стены квест-рума, украшенные теперь мрачными китайскими драконами и иероглифами, означавшими что-то вроде «вечная тоска» или «проклятый рис» (Макар не особо вникал), казалось, впитывали не только краску, но и его последние силы. Завтра обещал заехать Антон – «проведать узника», как он пошутил по телефону. Мысль о предстоящей встрече вызывала тепло в груди. «Надо бы прибраться, а то стрёмно перед Антоном будет», – думал Макар, поднимаясь по скрипучим ступеням на свой четвëртый этаж. Площадка встретила его привычной тишиной, нарушаемой лишь разговором из-за двери студентки. В тот же миг её дверь распахнулась, и на пороге возникла она сама – в яркой куртке, с наушниками и рюкзаком за плечом. Увидев Макара, только что ступившего на площадку, она едва заметно кивнула. – Пока! – бросила она в пространство, скорее всего не ему, а кому-то в наушниках, и стремительно застучала каблучками вниз по лестнице. Её шаги быстро затихли где-то внизу. Макар проводил её взглядом, звякнул ключами и зашёл в свою каморку. Он повесил куртку, потянулся. Поставил на плиту кастрюлю с водой. Пока ждал кипения, открыл банку дешëвого пива – шипение выползло из-под кольца. Сделал первый долгий глоток. Холодное, горьковатое. Вода забулькала, он высыпал в кипяток заледеневшие пельмени из пакета. Поймал кастрюлю на подходе к бурлению, сгрёб пельмени тарелкой, шлёпнул на стол. Сел. Тишина. Покой. И тут... раздался глухой удар, будто что-то тяжëлое и плотное упало на пол. Звук пришëл сквозь стену. Однозначно. И следом – абсолютная, мëртвая тишина. Макар замер. Он быстро сообразил: студентка только что ушла – её квартира пуста. Его собственная – тоже. Значит, звук мог прийти только оттуда... Из «склепа». — квартиры номер двадцать пять. «Бабушка...», – пронеслось в голове. Образ дряхлой, беспомощной женщины, о которой заботится тот бородатый кавказец, всплыл в голове с пугающей ясностью. Вспомнились слова: «...больная совсем... сама из дома выйти не может». А этот звук... Звук падения в пустой квартире? Сердце сжалось от картины: бабушка лежит на полу, не в силах подняться, а её «заботливый» родственник неизвестно где. Жалость и паническое чувство ответственности накрыли с головой. Антон бы на его месте уже бежал проверять. «Чëрт, чëрт, чëрт!» – мысленно ругался Макар, лихорадочно соображая. Звонить внуку? Нет номера. Вызывать скорую? А если ложный вызов? А если нет?... Решение созрело мгновенно. Он выскочил на площадку, подбежал к двери «склепа». Сжал кулаки, нервно облизнул пересохшие губы. – Бабушка! – рявкнул он, прильнув к щели у косяка, стараясь вглядеться в темноту. – С вами всë в порядке?! Отзовитесь! Тишина. – Эй! Там кто есть?! – заорал он уже во всю мощь, отчаянно стуча кулаком по древесине. – Откройте! Что случилось?! Ни звука в ответ. Ни стона, ни шороха. Это окончательно убедило его: там что-то не так. Он осмотрел дверь. Старая, древесина, краска облупилась. Дверь выглядела хлипкой. «Прости, бабушка, и прости, бородатый мужик, но... лучше пусть будет сломанная дверь, чем...» — твëрдо решил Макар. Он отступил на шаг, оценил ударную точку – рядом с замком. Вдохнул полной грудью, собрал всю силу и рванулся вперëд, вложив вес всего тела в удар плечом. Раздался оглушительный треск. Замок не выдержал – петли вырвало из гнилого косяка с жалким скрипом. Дверь, описав короткую дугу, рухнула внутрь квартиры, ударившись об пол и подняв облако пыли. Макар, потерявший равновесие, едва не влетел вслед за ней, успев схватиться за косяк. Он кашлянул, заслоняясь рукой от пыли, и впился взглядом в полумрак прихожей, теперь открытой его взору. Справа от упавшей двери, буквально в полуметре от того места, где она рухнула, лежала опрокинутая тумбочка. Рядом с ней, прижавшись спиной к стене, на корточках сидел мужчина. Одна рука была прижата ко лбу, другой он опирался о пол. Свет с лестничной площадки, тусклый и желтоватый, выхватывал из тени бледное, покрытое испариной лицо. Широко открытые тёмные глаза смотрели прямо на сломанную дверь и на Макара с немым шоком. Вьющиеся тëмные волосы, пробитые сединой, прилипли ко лбу и вискам. Он выглядел крайне измотанным и застигнутым врасплох этим варварским вторжением. Макар стоял, как вкопанный. Воздух перестал поступать в лëгкие. Он узнал его. Потому что каждый день, спускаясь по лестнице, видел его выцветшее изображение на плакате. Выцветшее, но узнаваемое до мурашек по коже. Кашоков. Эмир Кашоков. Беглый убийца сидел у его ног, прижатый к стене. Его грудь тяжело вздымалась, губы были сжаты в белую ниточку. Ни звука. Только прерывистое, хриплое дыхание. И глаза... Эти тëмные глаза, полные дикого, нечеловеческого страха и полной, парализующей растерянности, уставились на Макара. Макар невольно отшатнулся, ударившись спиной о дверной косяк. Звон в ушах заглушил всë. Он машинально глянул на свои наручные часы – подарок Антона. Стрелки показывали без четверти девять. Время будничное, обычное. Только мир вокруг перевернулся. «Бабушка...» – пронеслось в голове сквозь оцепенение. Где бабушка? Он пробежался взглядом по прихожей, освещëнной узкой полосой света. Кроме опрокинутой тумбочки и сидящего у стены Кашокова – ни старухи, ни следов её присутствия. Ни трости, ни тапочек, ни лекарств на видном месте. Только пыль и мрак. Мысль ударила с пугающей, неопровержимой ясностью: «Врал... Тот мужик врал». Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, пронзил мозг единственной мыслью: «Полиция! Сейчас же!». Рука сама рванулась к карману джинсов, где лежал телефон. Кашоков, увидев это, вздрогнул, как от удара током. Оцепенение сменилось чистейшим ужасом. Из его горла вырвался хриплый, нечленораздельный звук. Макар вытащил телефон резким рывком, его большой палец уже потянулся к экрану, чтобы разблокировать. И в этот миг Кашоков вскочил с пола с нечеловеческой скоростью, затем налетел на Макара. Одна рука вцепилась в запястье, другая – рванулась к самому телефону, чтобы выбить, отшвырнуть. – Не звони! – сорвался с его губ хриплый, надорванный шёпот, когда пальцы впились в запястье Макара. — Ты не понимаешь...! – голос был полон невероятного напряжения. Макар ахнул от неожиданности и боли в руке. Он отшатнулся, пытаясь вырваться, оттолкнуть навалившегося Кашокова. Прихожая стала полем боя. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев, гулко шлёпнувшись о грязный линолеум и покатившись под ноги. Они сцепились вплотную. Макар толкал, отбивался локтями, пытаясь отбросить Эмира к стене. Тот цеплялся, обвивал руками, пытался захватить за шею, за плечо, действуя удивительно точно – чувствовалась мышечная память бойца, отточенные движения. Он не бил кулаками – он ломал захваты, пытался вывернуться, повалить, но Макар был больше, тяжелее, сильнее. Грубая сила начала брать верх над отточенной, но ослабленной паникой техникой. Макар, собрав всю ярость, страх и остатки разума в кулак, рванул вперёд. Он подхватил Кашокова под бедро, резко поднял его почти на уровень пояса и с размаху повалил на спину. Воздух вырвался из лëгких Кашокова со стоном. Не теряя ни секунды, Макар рухнул сверху, коленями с силой придавив его грудную клетку к полу. Вес его тела обрушился на беглеца. Тело под ним выгнулось дугой. Кашоков забился, дико, как пойманная рыба на крючке, пытаясь сбросить неподъëмный груз. Его пальцы впились в плечи Макара, рванули за волосы, скользнули по лицу, пытаясь дотянуться до глаз, поцарапать. Макар чувствовал каждое судорожное сокращение мышц под собой, каждый хриплый, захлебывающийся выдох. Он вдавливал Кашокова в линолеум всей своей тяжестью, пытаясь пригвоздить, обездвижить. Лицо Кашокова исказила гримаса нечеловеческой боли и ярости. Он был в ловушке под телом Макара, под тяжестью его веса. И вдруг – рывок. Кашоков дёрнулся с последним, отчаянным зарядом нечеловеческой силы. Одна рука, прижатая локтем Макара, вырвалась из-под него. Что-то короткое, тускло блеснувшее в полутьме, мелькнуло в его сжатом кулаке — Макар не успел разглядеть. Инстинктивно он повернул голову в сторону, но было поздно. Удар пришёлся точно в висок. Чем-то твëрдым, тяжелым, угловатым. Сначала были искры. Миллионы искр. Затем – оглушительный, всепоглощающий звон. Потом – только чернота. Бездонная, беззвучная, холодная.