Не его дело

***

Мечта о тихом вечере в компании бутылочки любимого пива и купленных в магазине у дома персиковых слоек разбивается при взгляде на кислое лицо знакомого паренька, сидящего на фундаменте дворового ограждения. Сынмин мог бы поздороваться, потрепать черноволосую лохматую копну в знак уважения к их знакомству и пройти мимо — не его дело, что опять случилось в квартире номер триста четыре, находящейся аккурат над его собственной. Мог бы, но не прошёл. — Держи, — протягивает он задравшему голову пацанёнку одну из персиковых слоек. Тот недоумённо лупает глазами, переводя взгляд со слойки на Сынмина и обратно, будто размышляя, стоит ли брать еду из рук незнакомых людей. Вот только Сынмин ему уже скоро год, как не незнакомец, пусть и виделись они последний раз месяц назад. — Твои снова ругаются? Голос у Сынмина спокойный, будничный, будто он спрашивает про дела в школе или просит объяснить очередные тренды в Тиктоке. Ему, почти тридцатилетнему мужчине, сложно угнаться за темпом появления новых штук, а вот десятилетний пацан ощущает себя в сотнях разных приложений как рыба в воде. — Ага, — шмыгнув носом, отвечает пацан и осторожно берёт слойку — Сынмин замечает черные полоски под неаккуратно подстриженными ногтями. — Что-то про недостаток внимания и моё плохое воспитание. — Твоё плохое воспитание? — вскидывает брови Сынмин, смахнув ладонью пыль с фундамента, чтобы присесть рядом и не замарать рабочие брюки. Пацан, облизнув губы, с голодной жадностью вгрызается в слойку (та хрустит и осыпается мелкими крошками на серый асфальт) и, прожевав и повернув к Сынмину голову, отвечает: — Ага. Я разве плохо воспитан? — Нет, — честно отвечает Сынмин. Не то чтобы он имел честь быть знакомым со многими десятилетками, но он сам когда-то был в этом возрасте и в целом имеет представление о «воспитанности» ребёнка. — Тогда почему они ругаются? — хмурит брови пацан, переводит взгляд на надкушенную слойку и вздыхает так горько и тяжело, что у Сынмина сжимается сердце. А если вспомнить случившийся месяц назад конфликт, так и вовсе становится тошно. В этот раз он отвечает чуть кривя душой: — Не знаю. — И, почувствовав, что не может оставить парнишку просто так, после паузы добавляет: — Слушай, пойдем ко мне? Там матч скоро начнётся, Киа Тайгерс против Медведей Дусана. Будет зрелищно. *** Сынмин никогда не думал о детях, а следовательно никогда их не хотел и вообще себя в роли отца не представлял. Он, если честно, до недавнего времени был уверен, что ему не о чем с детьми разговаривать, они находятся на разных берегах одной жизненной реки и друг до друга им не доплыть. Да и надо ли? Появление в его жизни Ли Хванхи было внезапным, но запоминающимся. Пацан перепутал квартиры и тарабанил в дверь Сынмина так, словно за ним гнались дикие звери, желающие откусить его детский зад. А когда Сынмин открыл дверь и недовольно воззрился на незваного гостя, тот лишь гневно зыркнул на него в ответ, пихнул локтём и по-хозяйски прошёл внутрь. — Ты кто? Друг папы или Чан-хёна? — яростно поинтересовался малец и стащил обувь, нажимая на задники носком стопы. — Не понимаю, о ком ты, — ответил Сынмин, находясь под впечатлением от невиданной, но довольно харизматичной наглости, которая вызвала у него улыбку — слишком деловито вёл себя пацан, который, сделав пару шагов дальше по коридору, вдруг замер. Его плечи напряглись, он весь подобрался и обеспокоенно заозирался по сторонам, очевидно, не узнавая стены. — Ой, извините! Вся напыщенность слетела с пацана за мгновение. Он побагровел от стыда, засуетился, быстро обулся и вылетел за дверь, предварительно отвесив череду поклонов. Сынмин даже его имени не успел спросить. В следующий раз пацан пришёл к нему недели через две и уже целенаправленно. Заявился вечером на порог, представился Ли Хванхи и попросил приютить его ненадолго, потому что квартира заперта, он потерял ключ, телефон разрядился, а родители приедут с работы только через полчаса. Сынмину бы цыкнуть, закатить глаза, ответить, что ютить у себя всяких наглых незнакомых юнцов он не намерен, да и закрыть дверь перед его понурым носом, но вот как раз таки этот понурый нос и не позволил ему оставить Хванхи в беде. — А если я маньяк? Ты ко всем незнакомым людям стучишься и просишь их приютить? — Не можешь ты быть маньяком, у тебя глаза добрые. Как у нашего лабрадора, которого мы похоронили в том году. От такой неподдельной искренности Сынмин и вовсе не нашёл причин отказывать в получасовом приюте. Они вместе поужинали и начали смотреть бейсбольный матч — оказалось, Хванхи тоже увлекался бейсболом. А потом в дверь постучали. Хванхи враз напрягся, улыбка слетела с его маслянистых от чипсов губ, взгляд вдруг стал невообразимо грустным и виноватым, словно он боялся, что его сейчас начнут за что-то ругать. За дверью стоял незнакомый Сынмину человек — крепкий, мускулистый, года на два старше, чуть ниже его ростом, со слегка волнистыми тёмными волосами и взволнованной улыбкой на пухлых губах. Одет он был в чёрную майку и шорты, на ногах — забавные тапочки с мордочкой волка. — Извините? — Ли Хванхи у вас? — одновременно с ним спросил незваный гость, смутился и тут же извинился, поклонившись. — Да-а, — неуверенно протянул Сынмин, кидая взгляд вглубь квартиры, откуда доносились звуки идущего матча и где в углу дивана жался Хванхи. — Позовите его, пожалуйста, — вежливо попросил гость, улыбнувшись настолько ярко и обезоруживающе, что если у Сынмина и была причина отказать, то она испарилась сразу же, как на мягких бледно-розовых щеках появились две ямочки. — Хванхи-я! За тобой папа пришёл! — сообразив о статусе гостя в жизни пацана, прокричал Сынмин. От его взгляда не ускользнуло некоторое смятение, появившееся на чужом лице. Хванхи вышел через мгновение и тяжёлой поступью прошёл к двери. — Это не папа. Это Чан-хён, — пробубнил он, обуваясь, а Сынмин, вскинув брови в немом вопросе, обернулся к именуемому Чан-хёном. Тот поспешил представиться, застенчиво почесав затылок. Сынмина немного закоротило на этом действии, которое будто не вязалось с его внушительной мускулистой фигурой. — А, да. Я Чан-хён. Точнее Чан. Ещё точнее — Бан Чан, — сбивчиво пробормотал Чан, косым взглядом неотрывно наблюдая за сборами Хванхи. — Мы ваши соседи сверху. — Ким Сынмин, — кивнул Сынмин, поклонившись в ответ. Хванхи к этому времени обулся, вздохнул как-то горько и тяжело и вышел к своему Чан-хёну, напоследок пробормотав Сынмину «спасибо» и посмотрев с такой ясной мольбой в глазах, будто просил остаться подольше. Сынмину разборки чужой семьи были не нужны, он и так сделал больше, чем мог сделать среднестатистический сосед, поэтому на молящий взгляд не повёлся, уверенно закрыл за соседями дверь и вернулся к матчу. Что-то странное царапало ему лёгкие, мысли так и возвращались к нервному Хванхи и робкой улыбке Чан-хёна. Добрую часть матча он пропустил и даже не понял, как его любимая команда внезапно выиграла, хотя шла к проигрышу. Он думал, что эта история с Хванхи не повторится. Но она повторилась ещё и потом ещё, а потом и вовсе стала регулярной. То, что мальчик искал у него убежища, Сынмин понял на третий раз, а на четвёртый Хванхи сам ему все рассказал, уплетая овощной кимпаб, и покаялся в обмане. На самом деле были у него тогда и ключи, и телефон, и родители, точнее, отец, находились дома. Но так получилось, что Хванхи совершенно не выносил ссор, а два его близких человека в последнее время стали часто ругаться, и он не нашёл ничего лучше, чем сбежать, чтобы не слышать, как они бросаются друг в друга пустыми обвинениями. Но сбежал не со злым умыслом, он честно оставил записку — где его искать, когда они успокоятся. Так его Чан-хён и нашёл. — А Чан-хён это?.. — полюбопытствовал Сынмин, чтобы собрать воедино картину семьи Хванхи. Ответ его обескуражил. — Это папина любовь, — было заявлено с самой что ни на есть невозмутимой детской непосредственностью. — Любовь? — уточнил Сынмин, чуть не выронив из рук кружку с чаем. Хванхи слез со стула, деловито прошагал до Сынмина, забрал свою кружку, явно беспокоясь, что тот от шокирующей информации мог её уронить, и уселся с ней обратно за стол. Вот так за чаепитием Сынмин узнал, что у Хванхи есть отец — Ли Сонги, родной и единственный, нет мамы — он про неё ничего не знал, но есть Чан-хён, который как бы как второй отец, но Хванхи нравилось называть его Чан-хёном. — Или Чанни-хёном! — довольно улыбнулся Хванхи, облизывая пальцы — тыкал ими в белый крем на тарталетках. — Чан-хён — это когда я на него обижен. А так обычно он Чанни-хён. Ему идёт. Уж точно. Сынмин вспомнил полумесяцы глаз, мягкие контуры губ, непривычную для мужского лица застенчивость и согласился. — Он хороший! — сообщил Хванхи, продолжая баловаться с кремом. Сынмин ему не запрещал — ребёнок не его, а следовательно и воспитанием, и последующем отмытием пальцев от сахара должен заниматься не он. — И любит меня, — с гордостью выдал Хванхи, зарумянившись, правда, потом запнулся о следующую фразу: — Наверное, даже больш… Он насупился, уткнувшись взглядом в беспощадным образом истыканную тарталетку, и молчал слишком долго, чтобы Сынмин в голове додумал за него нерадостное окончание фразы: «…даже больше, чем мой отец». Отец, который за всё это время ни разу не пришёл за Хванхи. Когда раздавался стук в дверь, за ней всегда оказывался Чанни-хён — уставший, нервный, с тенью тяжелого разговора на лице, но неизменно с мягкой улыбкой на губах. Не вымученной и не специальной — Сынмин умел такое отличать. А ещё Сынмин умел не лезть не в свои дела, и когда в один из таких вечеров к нему влетел разозлённый Хванхи, тарабанивший в дверь так, как в первый день их знакомства, и решил рассказать все семейные тайны своему «взрослому и умному» другу, то Сынмин мягко осадил его и попросил этого не делать. — Меньше знаю — крепче сплю, — ответил он тогда заскрипевшему зубами Хванхи, недовольному тем, что ему не дали выговориться. Спать, к слову, Сынмин и без лишней информации стал плохо. И не только из-за рабочих проблем и невыносимых отчётов, но и из-за постепенного сближения с тем самым Чанни-хёном: из обычных соседей они сначала стали соседями, делящими одного ребёнка, а потом их общение и вовсе выродилось в странного рода дружбу — робкую, трогательную и доверительную. Сынмин сильно удивился, когда после стука в дверь увидел за порогом Чанни-хёна, а не взбудораженного очередной ссорой своих близких людей Хванхи. — Можно зайти? — поинтересовался Чан, зыркая на Сынмина с одинаковой долей сомнения и желания — совсем как Хванхи. Или пёс, который одновременно боится ткнуться носом в протянутую руку и сильно желает это сделать, ведь его нос как раз создан для таких мягких тёплых ладоней. — С каких пор моя квартира превратилась во временное убежище вашей семьи? — беззлобно поинтересовался Сынмин, отступая назад, чтобы пропустить Чана в квартиру. — Я даже не психолог, чтобы проводить с вами терапевтические сессии. — Ты человек, — серьёзно ответил ему Чан. — Этого достаточно. Сынмин заткнулся моментально и в итоге провёл один из самых приятных вечеров за неторопливой беседой. Оказалось, Чан совсем не умел спокойно сидеть на месте: менял положение на стуле, менял стулья, стоял то у одной стены, то у другой, то около окна, а потом мягко оттеснил всё это время готовящего себе ужин Сынмина — душевные разговоры это хорошо, но у него есть домашние дела, которые надо выполнять, и закончил приготовление пищи за него. И такое случалось не раз. Сынмин в целом не возражал — Чан готовил вкусно. Удивительно это — одна и та же посуда, одни и те же продукты, вода, специи, а у Чана всё равно выходило вкуснее. Заговор какой-то против хозяйской состоятельности Сынмина и его кулинарных навыков. Впрочем, Сынмин отплачивал ему способностью молча слушать или ненавязчиво поддерживать разговор. Было в их беседах что-то неуловимо странное, словно висящее над ними грозовой тучей, готовой с минуты на минуту разорваться грозой и ливнем. Чана что-то сильно гложило, но он упорно не вытаскивал это на свет, а Сынмин глубоко ему в душу не лез. Это всё ещё не его дело, даже если он сильно прикипел и к Хванхи, и к его Чанни-хёну. Но Сынмин запретил себе спрашивать, как бы топкое любопытство ни подтачивало его язык и щекотало горло. Он даже этого Ли Сонги ни разу не видел — не встречался в лифте или на лестницах, не пересекался на подходах к дому. Был ли он вообще? И если был, то почему не соизволил найти время, чтобы сводить своего единственного сына на бейсбол? Сынмин натурально обомлел, когда Хванхи, весь нахохлившийся, как воробей, но с воровато бегающим взглядом, подкатил к нему с предложением сходить вместе на матч. Уже давно купивший себе билет Сынмин не знал, как реагировать. Он в целом был не против. Но следить за мелким пацаном у себя в квартире — это одно, а нести ответственность за сорванца на многотысячном стадионе — уже другое. Не обернётся ли матч соглядательской каторгой? Сынмин ничего не ответил Хванхи, взяв паузу, чтобы подумать. Тот расстроился безумно. Вида не подал, конечно, но по опущенным глазам, багровым пятнам на шее и последующей вялой беседе было ясно, что он возлагал большие надежды на согласие Сынмина. Так и не решив окончательно, Сынмин набрал Чана — они обменялись телефонами после третьего побега Хванхи, — чтобы и уточнить, нормально ли это будет, если он возьмёт Хванхи с собой на матч, и спросить, не могут ли они сами сводить сына — с билетами он помог бы. — Я в командировке, — прохрипел тогда в трубку Чан. Сынмин как стоял, так и прилип к полу, пока странная дрожь бежала по его коже, поднимая полчища мурашек. А ведь действительно, к нему уже неделю и Хванхи не прибегал, и сам Чан не заглядывал. Грудную клетку сдавило тоской. Сынмину не хотелось признавать, что он скучал. — У Сонги важный проект, он вряд ли оторвётся от него ради матча. — Его важный проект — это сын, — позволив себе справедливую ярость, отрезал Сынмин. Его неприятно полоснули эти слова. У него самого проблем с отцом никогда не было, тот приходил на все его выступления, поддерживал на соревнованиях, ругался с другими отцами, когда надо было защитить его честь, поэтому такая холодность отца к своему ребёнку ему была незнакома и вызывала неприязнь к человеку, которого он даже не видел. Чан сипло выдохнул, что-то несвязно и виновато пробормотал, и Сынмин понял, что дальше либо Чану придётся рассказывать об их семейных ценностях и взаимоотношениях, либо ему придётся закончить разговор, попрощавшись, потому что в чужие дела Сынмин всё ещё не лез. — Сходи с ним, — не дав Сынмину и секунды на принятие решения, тихо попросил Чан. — Хванхи очень любит бейсбол. Всегда любил, но со временем как-то забросил, даже в секцию ходить перестал. А с твоим появлением его любовь к нему вернулась. Думаю, этот матч очень для него важен. — Я не умею обращаться с детьми, — запротестовал Сынмин, чувствуя накатывающую от необходимости выбора панику. — А если он там потеряется? А если задавят? А если ещё что-то случится, на что я повлиять не в силах? — Никто не умеет, — мягко ответил Чан, и в этой успокаивающей мягкости послышалась улыбка. Сынмин выдохнул. — Это не заложено природой — сразу понимать детей и уметь ими управлять. Но ты волнуешься за него, хотя вы даже ещё никуда не пошли. Это главное. Да и уверен, что он от тебя ни на шаг не отстанет. Ты ему слишком нравишься. Неясно, какая была выгода в том, чтобы нравиться наглому десятилетке, но эти неожиданно-приятные слова всё равно и смутили, и приободрили Сынмина. Наверное, поэтому он и согласился, лишь уточнил невпопад в конце: — А его отец не будет против? — Его отец… — начал было Чан и осёкся. Мягкость голоса сменилась холодной отстранённостью. Таким тоном обычно пользовались при разговорах с коллегами или малознакомыми людьми, но точно не в разговоре о любимом человеке. — Нет, Сонги не будет против. Не переживай. Сынмин ему поверил и сводил Хванхи на матч. Столько нервных клеток он не тратил даже на годовые отчеты, когда треклятые цифры не сходились под столбиками, выбешивая его своей непослушностью. Хванхи же был послушен, всегда держался рядом, а от громовых надувных палочек пришёл в неописуемый восторг. И спустя первую половину матча Сынмина как-то отпустило — счастливая улыбка ребёнка творила чудеса. Матч он почти не запомнил, но зато точно мог воспроизвести каждую эмоцию сидевшего рядом Хванхи в его кепке с логотипом Лотте Джайантс. Он даже сделал пару фотографий и отправил их Чану, гоня прочь из головы мысль, что поступает так, словно они супружеская пара, а Хванхи их сын. На следующий матч они сходили втроём спустя два месяца. Хванхи сидел между ними с раскрашенными щеками — по темной полоске на каждой скуле, — и кричал так неистово, что на следующий день у него пропал голос. Этот матч Сынмин запомнил досконально, как и то, как после Чан нёс обессиленного и уставшего Хванхи на руках, как они ели бургеры в вечерней забегаловке, как они дошли до квартиры Сынмина и долго стояли в дверях. Сынмин держал в руках рюкзак и надувные палочки, Чан поддерживал обхватившего его коалой Хванхи, который вырубился ещё в автобусе и отказывался просыпаться. Он спал, щекой прижавшись к Чанову плечу и тихонько посапывая, пока Чан гладил его по спине. Они молчали, просто смотрели друг другу в глаза, и Сынмин чувствовал странное единение с этими людьми, от присутствия которых его сердце заходилось сильным трепетным бегом. Взгляд Чана тяжелел с каждой минутой, а Сынмин тонул в нём, как брошенный в воду камешек — без шанса всплыть обратно. Сынмин точно знал: если бы не спящий Хванхи, то он бы притянул к себе Чана и поцеловал. Чхал он на этого невидимого Ли Сонги и на очевидную занятость Чана. Сынмин просто хотел ощутить мягкость Чановых пухлых губ, проникнуть языком в теплоту его рта, прильнуть всем собой к крепкому телу. Но Хванхи вдруг хныкнул, и они прервали порочный зрительный контакт. Пожелав спокойной ночи, Чан ушёл, а Сынмин, зайдя домой и приняв душ, долго сидел на кровати и рассматривал их единственное фото втроём с прошедшего матча. Увяз по маковку. Потом на полтора месяца всё затихло — соседское семейство уехало в отпуск к бабушке и дедушке Хванхи по стороне отца. Сынмин затосковал на вторую неделю, сильно и до леденящего ужаса отчаянно. Он привык к вечному стуку в двери, привык к нахождению Хванхи в квартире и тому, что тот частенько делал у него уроки, а потом они вместе смотрели спортивные новости. Привык слушать ливневый поток болтовни Хванхи, рассказывающего о том, что произошло за день у него, у друзей, у учителей, у случайного прохожего на улице. Привык к редкому присутствию Чана и их неторопливым беседам, привык к его готовке и еде, постоянно получающейся вкуснее, чем у него. Привык к этим странным отношениям, суть которых вряд ли удалось бы объяснить человеку извне. Впрочем, Сынмин и не пытался, храня эту часть своей жизни в тайне от всех. Чан изредка присылал ему фотографии Хванхи. Хванхи на улице, Хванхи с мячом, Хванхи гоняет собак, Хванхи с дедушкой, Хванхи с бабушкой. Но ни одной фотографии с отцом. Хванхи засыпал Сынмина фотками всего подряд — пришлось уведомления отключить, чтобы телефон не захлёбывался писком. Камни, трава, трещина на заборе, кошки, причудливое облако, созревшая ягода, заноза в пальце — Хванхи делился всем без разбору, считая все фотографии важными. Сынмин отвечал на каждую. Фото отца Хванхи тоже не кидал, зато фото Чана подкидывал частенько. Хванхи: Смотри Чанни-хён глупый! И фото, где Чан с действительно глупым выражением лица рассматривал собственные руки так, будто ещё секунду назад там что-то лежало и вдруг исчезло. Хванхи: Чанни-хён сходил со мной на озеро! И фото Чана, сидящего на маленьком причале со спущенными в воду ногами. Хванхи: А это мы поехали кататься Селка с Хванхи на переднем плане и Чаном на заднем. Оба на велосипедах в розоватой дымке закатного солнца. Хванхи: Это мы уезжаем! Ты по нам соскучился? Фото около машины. Чан обнимал Хванхи сзади, прижавшись щекой к его щеке, и оба делали знак пис. Но взгляд Сынмина соскользнул к машине, точнее, к водителю. Из-за блика на стекле было не видно лица, да и в целом фигура была размазана, но сердце что-то кольнуло изнутри. Это тот самый Сонги? Он всматривался и всматривался в неясный силуэт, но всё равно не смог его рассмотреть достаточно хорошо, как ни увеличивал фотографию. О том, что они вернулись из отпуска, Сынмин узнал одним из первых. Хванхи — загоревший, внезапно вытянувшийся и до безумия счастливый — ввалился к нему сразу же, как они приехали домой. Закидал подарками — камнями, ракушками, высушенными цветами и старым бейсбольным мячом, захлёбывался рассказами, словно не записывал Сынмину двадцатиминутные голосовые подкасты каждый день, а в конце заявил, что соскучился, и сжал Сынмина в таких крепких объятиях, что кости затрещали у обоих. Чан пришёл на следующий день и тоже с подарком — корзинкой собственноручно собранных мандаринов и бейсболкой. Они проговорили почти до поздней ночи, отчего у Сынмина сложилось губительное для его надежды впечатление, что оба не хотели расставаться. — Хванхи пишет, чтобы я возвращался. Ему страшно одному засыпать, — проверив отвлекшее их от беседы сообщение, грустно проговорил Чан. — А Сонги? — вырвалось у Сынмина раньше, чем он успел приструнить свой язык. Но ему правда эгоистично не хотелось отпускать Чана. Этого нагретого солнцем и обласканного волнами моря мужчину, который по-хозяйски расположился на стуле и, подперев щёку кулаком, рассказывал о веселых буднях. Ему не хотелось прекращать смотреть на округлые мускулистые плечи, на крупную вздыбленную вену, лианой опоясывающую левую руку, на красные пухлые губы, полуприкрытые глаза и эту милую складку щеки от кулака. Ему не хотелось прекращать слушать увлекающий своей нежной бархатистостью голос, в котором периодами прорезались хриплые нотки. Ему не хотелось прекращать как бы невзначай касаться пальцами ноги чужой лодыжки и всякий раз испуганно отдёргивать их, извиняясь. Чан щурился пригревшимся котом и ничего не говорил, а Сынмин эгоистично желал прикоснуться к его коже ещё раз. — Он в ночную сегодня, — ответил Чан и, потянувшись, поднялся. — Спасибо за разговор. Вот что позволено Сынмину иметь с этой дружбы — «спасибо за разговор». Иногда это было даже обидно, но он не жаловался: лучше так, чем не иметь ничего. Чан замешкался в прихожей, будто потерявшись в этой половинке квадратного метра. Перепроверил несколько раз шнурки на кроссовках, похлопал себя по карманам — ага, телефон здесь, покрутил головой, будто ещё что-то забыл, потом снова: шнурки, телефон, оглядеться. Сынмин наблюдал за его ритуалом и буквально кожей ощущал чужое нежелание уходить. Между ними натягивалось что-то упругое, напряженное и звенящее, как выпрямлялась в струнку фигура питчера при подаче мяча. Ощущение неправильной близости давило на Сынмина со всех сторон, но он всё равно повёл себя абсурдно и плохо, когда, столкнувшись с Чаном взглядом и прочитав в его глазах томящуюся там неуверенность, толкнул его в грудь, к двери, и прижался к губам в поцелуе. То, с какой пылкостью и жадностью Чан ответил, лишь раззадорило его сильнее, так и хотелось прорычать что-то вроде «Этот Сонги тебя вообще не целует, что ли?!». Сынмин целовал самозабвенно и отдавая всего себя. Его руки лежали на крепких боках Чана, руки которого в свою очередь мягко обхватывали Сынмина за шею. Между их телами будто разгорался пожар, с каждым витком поцелуев становящийся лишь сильнее. Сынмин вжимался в Чана с отчаянной ненасытностью, желая то ли выпить его до дна, то ли сожрать всего такого вкусного и мягкого — мягче булки, мягче облака сахарной ваты, мягче любого мягкого мороженого. С глухим «Хванхи!» Чан отстранился первым, повернув голову вбок. Сынмин вжался лбом в его горящую румянцем щёку, сипло дыша. Его потрясывало от эмоций и того безмерного чувства, когда хочется обладать человеком целиком и полностью, но не можешь, потому что он принадлежит другому. Чан ушёл, глянув напоследок со смесью грустью и вины. А на следующий день Сынмин познакомился с Сонги. Высокий худощавый мужчина с лёгкой сединой на висках и высокомерным взглядом поджидал его у дверей квартиры, скрестив руки на груди. Черты его лица выглядели неуловимо знакомыми. — Добрый вечер? — добродушно поздоровался Сынмин, растягивая губы в приветливой улыбке. Новый управляющий дома? Сосед снизу? Вроде бы он всё выключил перед тем, как уйти. — Я Ли Сонги, — громогласно объявил мужчина, и от его басистого рокота и последующего оценивающего взгляда у Сынмина застыла кровь в жилах и подогнулись колени. Хванхи. Вот чьи черты лица он увидел. Чуть залихватский разрез глаз, вытянутое острым треугольником лицо и картошечный нос, только вместо детской припухлости — точёные острые черты. — Ким Сынмин, — проглотив ком в горле, с достоинством произнёс Сынмин и чуть поклонился. В голове за секунду пронеслись не самые обнадёживающие мысли: что-то случилось с Хванхи? С Чаном? С обоими? — Так, значит, к тебе уже полгода бегают мой сын и мой парень, — с дикторской чёткостью выплюнул Сонги. На его лице глубокими морщинами проявилась брезгливость, словно Сынмин — таракан под его ногами. — Не стыдно ломать чужую семью?! Сынмин натурально обомлел, удивлённо уставившись на Сонги. Внутри закипала обида вкупе с злостью. Как этот человек, который даже его не знал, мог кидаться такими обвинениями?! — Ломать чужую семью? — переспросил Сынмин. Он не любил конфликты и всегда стремился разрешить их мирно, но отчего-то сейчас ему захотелось биться. Биться до последнего, будто бейсмену, защищающему свою базу. — Может, это вы сломали её? Например, тем, что своими ссорами напугали собственного сына, которому было спокойнее с незнакомым человеком, чем дома? — Не смей так говорить со мной, паршивец! Ты ничего не знаешь! — прошипел Сонги. На его щеках заиграли желваки. Сынмин действительно ничего не знал об их семье и отношениях, но раз сын и парень Сонги искали безопасное место не дома, а у чужого человека, не говорило ли это о многом? — Как и вы ничего не знаете обо мне! — отбрил Сынмин, смерив того уничижительным взглядом. Мужчина казался старше его лет на десять, и, наверное, не следовало бы так себя вести, но Сынмин был вежлив лишь с теми, кто вежлив с ним. Независимо от возраста. — О нет. Я знаю, — ядовито пропел Сонги, прищурившись. Он перекатился с пятки на носок и толкнулся языком за щеку. — Сначала приманил моего сына — «эй, Хванхи, давай посмотрим бейсбольные матчи», — исковеркал он голос Сынмина. — А этот щенок и рад стараться! А потом и Чана прибрал к рукам. Хванхи рассказал, что он ходит к тебе чуть ли не каждую неделю! Ха! А я думал, он к друзьям, а он к тебе. — Я его друг, — скрипнул зубами Сынмин, ответив слишком быстро и запальчиво, что было ошибкой. Сонги победно блеснул глазами. Пришлось исправляться. — Я друг Хванхи и Чана. — Тридцатилетний мужик не может быть другом десятилетнего ребёнка! Только если он не педофил, конечно, — словно перекатывая на языке карамельку, протянул Сонги и хмыкнул. Сынмин вспыхнул от ярости, сжав зачесавшиеся ладони в кулаки. Когда он возвращался с тяжелой рабочей смены домой, то не предполагал, что его будет поджидать выматывающий разговор, к которому он не готовился. — Вы пришли меня оскорблять? — сдержанно поинтересовался Сынмин, крепко сжимая челюсти. — Нет, я пришёл сказать, что больше не хочу видеть тебя рядом с моей, — Сонги сделал акцент на последнем слове, как бы показывая, кто здесь в более выигрышном положении, — семьёй! Сынмин должен был промолчать или кивнуть, сказав «окей, без проблем». Ему не нужны проблемы и конфликты, источником которых изначально является не он. Вот только трудность этого простого решения заключалась в том, что Сынмин позволил себе очароваться мыслью, что Хванхи и Чан являлись частью и его семьи. Приходящей, странной, гостевой, но семьи. Ему было с ними весело, безопасно, интересно. Поменялись жизненные приоритеты, и в целом жизнь приобрела смысл более важный, чем ежедневное выживание во взрослом мире. — Тогда тебе это стоит говорить не мне, а своей семье, — Сынмин подчёркнуто насмешливо выплюнул последнее слово, как бы высмеивая чужую веру в то, что, по его скромному мнению, уже давно перестало существовать. У Сонги дрогнуло лицо, как от пощёчины, его былая уверенность стала таять быстрее полоски алого заката на горизонте. — Это они стучатся ко мне в дверь, это они ищут убежища в моей квартире, это они приходят ко мне, когда страшно и одиноко. — Не мели чушь! — рявкнул Сонги, взмахнув рукой, будто желая ударить его кулаком. К собственному удивлению Сынмин не дрогнул — спасибо частым школьным тренировкам по бейсболу, которые учили стоять насмерть, даже если в лицо летел на космической скорости кручёный мяч. — Сонги-я! — раздался за спиной знакомый нервный голос. Они оба встрепенулись и посмотрели в сторону лифта, двери которого со скрипом закрывались, выпустив наружу Чана. Обеспокоенного, с паникой в глазах, лихорадочным взглядом оглядывающего Сынмина, будто бы проверяя наличие повреждений. Он был в рабочей рубашке и брюках, на ногах — знакомые тапочки с волком. Сынмин бы умилился от их вида и пустил слюни, если бы не был взвинчен разговором. Ситуация закручивалась наимерзейшая — особенно если вспомнить вчерашний поцелуй в прихожей. Но на губы Чана Сынмин старался не смотреть. — Хванхи мне всё рассказал! — сразу пошёл в наступление Сонги, в его голос вернулась ярость. — Серьёзно, Чан? Сам стал ходить сюда, так ещё и сына моего надоумил! — Хванхи пришёл первым! — опрометчиво влез Сынмин, испытывая странное желание оправдать Чана, но тот лишь поморщился в ответ, словно ему была неприятна такая защита, взглядом попросив не вмешиваться. — Сонги, давай поговорим дома. Не стоит устраивать здесь концерт, — мягко, будто говоря с ребёнком, попросил Чан, прямо и открыто глядя Сонги в глаза. — Сынмин ни в чём не виноват. — Не виноват? — переспросил Сонги, всплеснув руками, и истерично расхохотался. Хохот неприятно царапнул Сынмина изнутри. — Ты и мой сын ходите сюда, как к себе домой! Хванхи совсем перестал со мной общаться! Конечно, зачем ему отец, когда есть такой прекрасный друг, который стелется перед ним, как плешивая собака перед любым встречным. Ему десять, и он не понимает, что его используют, чтобы залезть в штаны к тебе, Чан. Но мне не десять, и я всё понимаю! Уже успели покувыркаться, или всё только к этому идёт? От повисшего в воздухе обвинения, пропитанного ядовитым раздражением, Сынмин и Чан застыли одинаковыми статуями. Сонги возвышался над ними, смотрел высокомерно, тая в глубине злую обиду и оскорблённость. Уязвлённому необоснованными подозрениями Сынмину очень хотелось ответить, доказать свою правоту, но его опередил Чан. Голос его звучал на удивление спокойно, но в нём сквозила вселенская усталость — такая, которая появляется, только когда человек живёт на пределе своих возможностей и у него уже не осталось сил на борьбу с миром. — Хванхи перестал с тобой общаться, потому что из тебя никудышный отец, — тихо, но твёрдо припечатал Чан. Он стоял рядом с Сынмином. Двое против одного. Глаза Сонги опасно блеснули и сузились сильнее. Чан продолжил, и голос его креп с каждым произнесённым словом, пропитываясь взаимной яростью. — Когда ты в последний раз спрашивал, как у него дела в школе? Или о достижениях в бейсболе? Ты в курсе, что он влюблен в девочку из параллельного класса и таскает ей печенье каждый день? Ты вообще знаешь, что нравится твоему сыну, на благо которого ты так старательно трудишься день и ночь? — Ты не имеешь права попрекать меня! — огрызнулся Сонги. — Я люблю Хванхи, а он любит меня! Я его отец, Чан! — он ударил себя в грудь. — Я! А не ты! Чан горько поморщился и отвернул голову в сторону, чтобы скрыть свои эмоции, но Сынмин даже боковым зрением заметил, как сильно ударили его эти слова, и едва справился с порывом его обнять. — Ты прав, — так же спокойно произнёс Чан, и Сынмин восхитился его сдержанностью. Сам бы он уже встал на дыбы. Его внешнее спокойствие было лишь оболочкой, под которой таились спящие вулканы, готовые проснуться от любого толчка. — Ты его отец. Хорошо, что вспомнил. Помни это, когда надо будет пойти с ним больницу или учить уроки. Когда надо будет сходить в школу на собрание или прогуляться в выходные в парке. Сводить Хванхи в кино, на бейсбол или поиграть в автоматы. Помни, что он твой сын, который жаждет твоего внимания, а когда он его не получает, — Чан прямо смотрел в распахнувшиеся глаза Сонги, — он находит того, от кого получит. Кто будет его защищать от наших ссор, кто будет смотреть с ним бейсбольные матчи и помогать делать уроки, кто будет рассказывать, как правильно переходить дорогу и как общаться с незнакомыми людьми на улице, кто научит его следить за собой и правильно подстригать ногти. Кто будет дарить ему внимание, которое он недополучает от тебя. Его отца. Он замолчал, ставя этим точку в разговоре. Сонги беспомощно двигал губами, силясь что-то сказать, но ни словечка не выходило из его рта. Его лицо выражало гневное смятение и растерянность, а весь запал будто исчез. Чан повернулся к Сынмину и вежливо поклонился. — Извини за беспокойство. Сынмин открыл было рот, чтобы сказать, что он всё понимает, но Чан протянул руку к Сонги, его пальцы нежно обхватили чужой локоть и потянули за собой. И в этот же миг все толпившиеся в горле слова застряли там острыми гвоздями. Сынмин вдруг осознал, что Сонги и Чан — пара и у них есть сын Хванхи, а он лишь сосед снизу, к которому так удобно бегать, чтобы спрятаться от проблем. Он проводил их взглядом, дождался, когда дверцы лифта закроются — уж не лучше было дойти пешком до следующего этажа? — и только потом зашёл в свою квартиру, запер дверь и стёк по ней бесформенной лужей, содрогаясь от тихих рыданий. С тех пор больше никто не врывался к нему домой, не стучал, не смеялся на диване, не смотрел с ним матчи, два диалога в мессенджере покрывались паутиной молчания, и даже в подъезде Сынмин больше ни с кем из двух ставших ему самыми близкими людей не пересекался. Он мог бы подняться на этаж выше сам, постучать в чужую дверь, спросить, как дела, и обнять Хванхи до хруста костей, но смелости на это у него не было. Так прошёл месяц. Самый сложный и эмоционально тяжелый месяц, пока Сынмин, возвращаясь домой после работы, не обнаружил сидящего на фундаменте дворового ограждения знакомого пацанёнка. *** — Нальёшь в мою? — тихо просит Хванхи, располагаясь на своём любимом месте — крошечном кресле около подоконника. Так странно видеть его здесь спустя месяц. Сынмин кивает и лезет в самые глубины шкафа, куда за ненадобностью была убрана кружка с бейсбольной битой. Раньше из неё пил он сам, потом она перекочевала к Хванхи, а когда тот пропал из его жизни, то Сынмин попросту убрал её с глаз, чтобы лишний раз не триггериться. Пиво было убрано в холодильник — желание его пить пропало сразу же, как они вдвоем переступили порог квартиры. Сынмину казалось, что он делает что-то неправильное и преступное, завлекая в свой дом ребёнка, которому, скорее всего, запретили приближаться к нему. Хванхи за этот месяц будто бы вырос и повзрослел, взгляд его был до боли осознанным и серьёзным. У живущих свою лучшую детскую жизнь десятилеток обычно не такой. Разлив чай по кружкам и прихватив тарелку с выложенными на неё слойками, Сынмин увлекает Хванхи на диван к телевизору, на котором включает обещанный матч. Они оба намеренно избегают краеугольной темы о том, что произошло месяц назад, но зато взахлёб переругиваются и обсуждают идущий матч. Эта беседа отбрасывает их назад, окутывает потерянным теплом, согревает сердца смехом. Сынмину хочется плакать от того, как сильно он, оказывается, по этому горластому сорванцу скучал. Когда за окном становится совсем темно и заканчивается матч, Хванхи, проверив что-то на телефоне, хмурится и, помявшись, уходит в прихожую, буркнув оттуда, что ему пора. Сынмин идёт следом и наблюдает за чужими сборами, пытаясь отмахнуться от ощущения, что где-то уже это видел — эту неловкость, смятение и острое нежелание уходить. В силу малого опыта Хванхи ещё не умеет скрывать свои чувства и эмоции должным образом — он открытая книга для тех, кто хочет его прочесть. Он берётся за ручку двери и тяжело вздыхает, обращая на Сынмина умоляющий взгляд. Его тонкие губы дрожат, когда Хванхи надломленно произносит: — Я не хочу, чтобы он уходил. — Кто? — вырывается у Сынмина раньше, чем до него доходит, о ком идёт речь. — Чанни-хён, — поясняет Хванхи. Он сжимается, как сжимается пакет с вещами, из которого откачали пылесосом воздух. Взгляд становится стеклянным и нечитаемым. Сынмин молчит, не зная, что ответить. Успокоить? Пообещать, что всё будет хорошо? Или сказать, что это не его, Сынмина, дело, и он не может комментировать складывающуюся ситуацию? — Они тогда очень сильно поругались… — начинает Хванхи и осекается, стыдливо пряча глаза. Сынмин машинально приглаживает ладонью его мягкие тёмные волосы, чтобы поддержать и показать, что не считает его в чём-то виноватым. Хванхи шмыгает носом. — Ну, месяц назад. Я случайно оговорился, что лучше бы ты был моим отцом, чем он. И всё закрутилось. А потом их ссора. И папа запретил мне с тобой общаться, поменял мне телефон. Замерев на мгновение, сердце Сынмина стучит быстрее от неосторожно брошенных слов про отца. Теперь ясно, почему Ли Сонги был так накручен и делал акцент на «моя семья». Он пытался доказать Сынмину, что у него не получится разрушить «его семью», что она только его и чужаков туда он не пустит. Соль только в том, что Сынмин и не хотел ничего разрушать. Он просто помог двум людям — маленькому и большому — найти спокойное место и получить поддержку, которую они явно не получали дома. — Потом вроде всё наладилось, — сглотнув, продолжает Хванхи. Он льнёт к его ладони, подставляется под ласку, как брошенный щенок. — Папа стал чаще появляться дома, мы стали выходить гулять, вместе проводили выходные. Он даже сводил меня на бейсбол. Правда, он в нём ничего не понимает, — с досадой добавляет Хванхи, но в голосе его пробиваются тёплые нотки, показывающие, как дорог ему этот момент, и одновременно рождающие странную ревность у Сынмина. — Но мне всё равно понравилось. Папа давно со мной никуда не ходил. Вроде бы всё наладилось… Только… — Он снова шмыгает покрасневшим носом. — Только Чанни-хён уже не такой. Точнее со мной он такой же, а с папой другой. Между ними что-то поменялось. И в этом виноват я. Дрогнув на тихом «я», Хванхи кричит раненым волчонком. Слёзы брызгают из его глаз. Он прижимается к Сынмину всем собой, обхватывая его за талию своими тоненькими ручонками и пряча мокрое лицо на его животе. Растерявшись на мгновение, Сынмин аккуратно обнимает дрожащее тело Хванхи и не знает, что сказать ему в ответ, кроме одного: — Ты не виноват. Они взрослые люди, а тебе десять лет. Ты не несёшь ответственности за их решения, — тихо произносит он, чувствуя, как сердце болезненно сжимается от каждого надрывного стенания, как футболка промокает от горячих слёз, как собственные глаза начинает щипать. Немного успокоившись, Хванхи отодвигается, запрокидывает голову и смотрит на Сынмина своими покрасневшими, блестящими, по-детски искренними и вопрошающими глазами. — А если Чанни-хён уйдёт и бросит меня? — боязливо выдыхает он. Его челюсть подрагивает от рыданий и страха, что близкий человек его может покинуть. Наверное, детей принято утешать и говорить, что всё будет хорошо, а они себе всё надумали, но Сынмин не может соврать, не может приукрасить правду, не может промолчать. — Если и уйдёт, то тебя он не бросит. Это я точно знаю, — честно отвечает он. Хванхи, закусив губу, режет его своим взглядом без ножа, но затем кивает, будто благодаря за честность, и снова прячет лицо у него на животе, но уже без громких рыданий. Сынмин не знает, что там происходит в семье из триста четвёртой квартиры, но шестым чувством догадывается, что всё не так просто. Возможно, у Чана и Сонги настал кризис отношений, который просто надо преодолеть, а может, и сами отношения себя изжили. Жаль, что последствия так или иначе касаются Хванхи, который в силу детского восприятия все стрелки переводит в свою сторону, ощущая себя источником проблем. Хванхи уходит сразу после того, как по просьбе Сынмина умывает лицо холодной водой. Они тепло прощаются на пороге, не зная, что видят друг друга в последний раз. *** О том, что семья Ли переехала, Сынмин узнает две недели спустя от Чана. В дверь по прежнему обыкновению стучат, и Сынмин, ещё не открыв её, прекрасно знает — чувствует, — кто пришёл. У Чана осунувшееся лицо, короткая прямая стрижка, просторная футболка и шорты, на ногах — неизменные тапочки с волком, а на щеках — знакомые ямочки от мягкой улыбки. — Пустишь? Кто такой Сынмин, чтобы не пустить? — Ты надолго? Я просто готовлю, и ещё минут тридцать буду точно на кухне, — он звучит намеренно небрежно, чтобы скрыть предательскую радость от одного лишь взгляда на человека за порогом. По обыкновению — словно и не было полутора мучительных месяцев — Чан оттесняет его от плиты и принимается готовить сам. Они оба молчат. Сынмину нечего сказать, а Чан делает вид, что сильно занят готовкой и не может отвлечься. Впрочем, Сынмин и не торопит, наслаждаясь каждой минутой, проведённой рядом с незваным гостем. Когда ужин готов и своим ароматом скручивает Сынмину желудок в тугой узел, они вместе садятся за стол, друг напротив друга, и будто случайно соприкасаются коленями. У Чана взгляд безмятежный, мягкий, ласковый. Так же безмятежно, мягко и ласково он рассказывает о том, что расстался с Сонги (Сынмин давится рагу, откашливается и благодарит за воду, протянутую Чаном), что Сонги и Хванхи переехали в Кансогу и там нашли хорошую школу и достойную бейсбольную секцию, что сам Чан съезжает из этой квартиры через неделю. Последнее он договаривает рассеянно и смущённо, открыто смотря Сынмину в глаза. — Как Хванхи принял ваш разрыв? — решив избежать неприятной темы, интересуется Сынмин, вспоминая заплаканное лицо Хванхи в их последнюю встречу. Сердце в груди заходится быстрым бегом, уши начинает печь. — Тяжело, — выдыхает Чан, подгибая одну ногу под себя. По его лицу пробегает тень воспоминаний. — Мы с Сонги договорились, что через выходные я могу с ним видеться. Ну и по телефону общаемся. Он меня уже закидал фотографиями с бейсбольной площадки, — счастливо улыбается Чан, дёргая себя за ухо. — Я рад, что у него появились новые друзья и увлечения. Ну и что Сонги наконец-то стал больше уделять ему внимания. Сынмина так и подмывает спросить, что же у них произошло, но это всё ещё не его дело. Жаль, что он не обладает присущим всем хорошим сплетникам бессовестным талантом вызнавать подробности личной жизни у людей. Но Сынмин не сплетник и всё ещё считает, что у него нет права, даже если прекрасно понимает, что съевший огромную тарелку рагу Чан не просто так облизывает его голодным взглядом. — Раньше не уделял? — выскальзывает у него ядовитое. Сынмин корит сам себя, но часть его хочет почесать своё эго и убедиться в том, что Сонги плохой человек. — Скорее он просто не знает, как воспитывать детей и что с этим делать, — пожав плечами, отвечает Чан. — Он остался один с младенцем на руках, и сначала помогали родители, а потом появился я. Мы долго ходили вокруг да около, он боялся говорить, что у него есть ребёнок, но потом всё равно пришлось. Я был зол, что он утаил это от меня, но быстро отошёл, когда увидел этого мелкого сорванца, — Чан вздыхает с улыбкой на губах. — Ну и потом сошлись, стали вместе жить. Сонги с каждым годом сносило крышу, что он должен больше зарабатывать, чтобы обеспечить семью. А у нас и так всё было. Только не было его самого. Сынмин крепко сжимает челюсти, почувствовав в чужом голосе обиду и сожаление. — В какой-то момент Хванхи ко мне сильно привязался. Я с ним был везде, где мог, когда позволяло свободное время. И Сонги стал ревновать. Мы стали ссориться, а потом Хванхи нашёл тебя. — Чан поднимает глаза на Сынмина и улыбается по-плутовски обаятельно. — И всё странным образом замерло, пока Хванхи не рассказал про тебя Сонги. Та наша ссора стала моей последней каплей. Мы дали друг другу месяц, в течение которого оба поняли, что так больше нельзя. Ни ради друг друга, ни тем более Хванхи, который страдал от нашей холодности больше нас. — Думаю, это самое правильное решение, когда оба устали и не видят смысла в будущем, — бормочет Сынмин, думая сразу о многом. О мужестве признать, что отношения себя изжили, и прекратить их. О смелости сказать привязавшемуся к тебе ребенку, что ты уходишь из его жизни; пусть не навсегда и вы будете видеться, но для ребёнка, привыкшего видеть тебя ежедневно, это сильный удар. О благополучии Хванхи, которому приходится адаптироваться в новой школе и заводить новых друзей. О самом себе, вернувшемся в ту точку жизни, когда в неё не ворвались беспардонным образом члены семьи из триста четвёртой квартиры. Это несправедливо, что они разобрались в себе, словно после годовой сессии с психологом, а Сынмин оказался выброшен за борт за ненадобностью. Они разворотили его жизнь и душу и ушли, оставив тлеть на углях обрывочных воспоминаний. Обидно. — Да. Спасибо, что это понимаешь. — Чан благодарно наклоняет голову. Они замолкают. Сынмина вновь окутывает странной теплой волной от присутствия этого человека рядом, хотя должно было окатить ледяным ветром, ведь Чан съезжает и забирает с собой ту проклюнувшуюся в сердце частичку нелепой любви. Хочется спросить про тот поцелуй, про чувства, которые были испытаны, есть ли у Сынмина вообще шанс или он просто удачно подвернулся под руку в период эмоциональной нестабильности, когда Чан тянулся к кому угодно, кто мог его понять и пожалеть? Останется ли у Сынмина хоть что-то после его отъезда, кроме подаренной бейсболки и десятка фотографий? — Тебе помочь с переездом? Или ты сам? — Сынмин находит в себе силы выдавить хоть что-то, как давят последнюю каплю зубной пасты из затянутого в жгут тюбика. — Я сам, — неопределённо машет рукой Чан. — Всё упаковано, осталось только дождаться фургон, который это всё заберёт. Сынмин кивает и между ними снова виснет неприятное молчание — тяжелое, топкое, забивающее дыхательные пути. Чан ладонью смахивает невидимые крошки со стола и, опустив глаза, тихо спрашивает: — Ты соскучился? Он не уточняет по кому, потому что это и так понятно. Вот только Сынмин соскучился по двум людям. — Да. — В эти выходные Хванхи позвал меня на его первую открытую тренировку, — растягивая гласные, произносит Чан. Его щёки покрываются красными пятнами горделивого смущения. Сынмин недоумённо моргает. — Хочешь со мной? — А Сонги? — вылетает изо рта раньше, чем «спасибо за предложение, нет». — Он не против, — наконец поднимает голову Чан и смотрит пронзительно в ответ, давая понять, что он уже получил все необходимые разрешения на присутствие Сынмина. — Хванхи будет рад тебя видеть. Всё время спрашивает меня о тебе, будто я тебе друг. — А ты не друг? — вырывается у Сынмина резче, чем предполагалось. Чужая фраза резкой болью отдаётся в висках, глаза начинает щипать. Вот, настроил себе воздушных замков, а на самом деле как был просто соседом, так и остался. Чан отвечает не сразу. Медлит будто специально, пытливо вглядывается в лицо Сынмина со всей присущей ему внимательностью. Сынмин чувствует теплоту в тех местах, где его касается чужой взгляд, и почему-то смущается, сжимает лежащие на коленках ладони в кулаки. — На самом деле… — Из-за продолжительной паузы у Чана голос хриплый. Хотя не так долго и молчал вроде. Тогда почему? — Я хотел бы, чтобы ты был мне больше, чем друг. Сынмина будто ледяной водой окатывает, а потом резко подбрасывает обрубленным поленом в костер — так он искрится от прозвучавшего намёка. — Братом? — хмыкает он, стараясь не показать собственного воодушевления чужими словами. — Если брата можно целовать, то да, братом, — невозмутимо отвечает Чан и ногой чуть пинает Сынмина под столом, мол, эй, не мели чушь, ты же понял, о чём я. — А ты хочешь меня целовать? — дерзко спрашивает Сынмин, задирая голову. Такой строптивости он от Хванхи нахватался. Вместо ответа Чан поднимается из-за стола, подходит, наклоняется близко к лицу, теплым дыханием опаляя губы, в которые следом впивается до одурения голодным поцелуем. «Нет, Сонги его точно не целовал!» Сынмин мгновенно обвивает его шею руками, тянет на себя и отвечает со всей пылкостью и страстью, на которую только способен, желая показать, что голодный здесь не только Чан. — Если ты позволишь, — отрывается на долю секунды Чан, чтобы перевести дыхание и потереться лбом о лоб, — перед тем, как уйти домой, я хотел бы расцеловать всего тебя. — Ты можешь просто никуда не уходить и целовать меня до утра, — млея от собственной наглой смелости, сдавленным шёпотом предлагает Сынмин, и Чан пользуется этим предложением моментально. *** В выходные, сразу после переезда Чана на новую квартиру, они идут на открытую тренировку Хванхи, где Сынмин знакомится с Сонги уже официально. Тот приносит извинения за своё недостойное поведение, чуть кланяется и отходит в сторону. Он неотрывно следит за собственным сыном, и разлившиеся на его лице гордость и счастье понятны даже абсолютно неэмпатичному человеку. Хванхи чуть ли не сносит Сынмина, напрыгивая на него сверху с разбега, и верещит в уши, довольный тем, что тот пришёл посмотреть, как он бросает мяч. — Но ты же меня научишь бросать так, как бросаешь ты?! — канючит Хванхи, а Сынмин бросает неуверенный взгляд на Сонги, который, отмерев, так же неуверенно кивает головой в ответ. — Научу. Восторженный визг оглушает уже троих людей. — А ты теперь с Чанни-хёном? — интересуется Хванхи, довольно уплетая мороженое из креманки, пока Чан и Сонги выбирают себе напитки за стойкой. Сынмин давится кофе и смущённо вытирает рот рукавом. — Нет. Я пока не с Чанни-хёном. — Почему? — искренне удивляется Хванхи, приоткрывая рот. Сынмин теряется от этого вопроса, не понимая, что бы ответить. Он думал, что Хванхи будет неприятна эта тема, может, он вообще посчитает Сынмина разлучником, из-за которого развалилась его счастливая семья. Но не в его правилах врать Хванхи. Не врал до этого — и сейчас врать не собирается. — Потому что мы пока друг к другу приглядываемся. С таким нельзя торопиться. — Ага, — со знанием дела серьёзно отвечает Хванхи и понимающе треплет Сынмина по плечу. Это выглядит забавно — как десятилетний мальчик копирует жесты взрослых. — А то будет как у моего папы с Чанни-хёном. А так быть не должно. — Он вдруг грустнеет, рассеянно тычет ложкой в подтаявшее мороженое. — Только пообещай не обижать Чанни-хёна! Он очень хороший, правда-правда! Его распахнутые глаза блестят огоньками гирлянд, висящих над ними, а сам он весь подбирается и смотрит на Сынмина так, будто тот должен исцелять сердца и залечивать раны объятиями. — Обещаю, — выдавливает он себя за мгновение до того, как к ним оборачиваются Чан и Сонги, будто почувствовавшие важность разговора. Получивший нужный ответ Хванхи тут же становится веселым и беззаботным, как за пару минут до этого, и с удовольствием запихивает ложку с мороженым в рот, а Сынмин встречается взглядом с обеспокоенным Чаном, улыбается ему подбадривающе — ничего не случилось, всё хорошо, — и получает такую же улыбку в ответ. Сынмин никогда не обидит «Чанни-хёна», как и никогда не обидит Хванхи. Это было не его дело — лезть в разборки чужих людей, но зато его делом стала защита двух прочно обосновавшихся в его жизни людей, которые стали членами его собственной маленькой семьи.