Крючок

— Мел.  — Свечи.  — Спички.        Агнес чувствует себя медсестрой, что подаёт инструменты хирургу. Тот вскрывает человеческие тела, Уэнсдей — материю вселенной, после ритуала останется не шов, а еле заметный разрез между мирами живых и мертвых, кто знает, что может протиснутся сквозь него. Большие риски, но Уэнсдей сказала — так нужно для расследования. Вызвать некого духа и задать ему пару-тройку вопросов.       Битком набитая сумка безжалостно давила Агнес на плечо все время, что они добирались до заброшенного дома в чаще леса, но теперь, к счастью, медленно пустеет, пока Агнес вытаскивает одной за другой свечи и передаёт Уэнсдей, которая расставляет их внутри начертанной мелом пентаграммы. Несколько штук в каждый угол пятиконечной звезды.        Она столкнула с лестницы парня, который подшучивал над ее братом, хотя сама рассказывала, как в детстве пыталась его убить несколькими способами, довела директрису до истерики и запустила пираний в школьный бассейн, — шёпотом рассказали Агнес одноклассницы в первый же учебный день, — она то ли сатанистка, то ли сама исчадье ада.  — Какой ужас, — ответила Агнес.  — Восторг. — подумала она.        Уэнсдей — острый крючок, Агнес чувствует себя заглотившей его лупоглазой рыбиной. Только, в отличие от рыб, для Агнес это был вполне сознательный выбор.       Добиться ее внимания было сложно. Немного сталкинга Уэнсдей проигнорировала, а вот кражу рукописи и угрозу жизни ее разноцветной подружки — не смогла. Рискованный шаг, Агнес не удивилась бы, если б после такого сама плавала в бассейне с пираньями. Кверху брюхом. Но ей повезло.  — Головы.  — Что?        Уэнсдей, не поворачиваясь к ней, не меняя позы, кидает на Агнес отточенный взгляд. Был бы клинком — вскрыл бы тысячу глоток. До-му-ра-шек.  — В сумке.        Агнес поспешно роется, пальцы нащупывают что-то холодное и липкое, все в перьях, Агнес вытаскивает наружу оттрубленную куриную голову и морщится — вид и запах не из лучших. Таких внутри ещё четыре — Уэнсдей раскладывает их снаружи от каждого угла.  — Где ты их достала?       Молчание.  — Скажи мне в следующий раз, я помогу.        Уэнсдей встаёт, ее длинная полосатая юбка измазана мелом, пылью и известкой, но ее это, конечно же, не волнует, она перелистывает страницы древнего фолианта, внимательно вчитываясь. Уэнсдей дала Агнес нести все необходимые материалы, но книгу — не доверила.        В заброшенном доме холодно, сквозь дырки-окна за ними подглядывает лес, где постепенно темнеет, но Агнес терпеливо ждёт, пока Уэнсдей разберётся в чернильных строках латыни. Пахнет воском и ладаном.        Уэнсдей зажимает фолиант под мышкой, вышагивает из пентаграммы. — Ты девственница?        Агнес чувствует, что заливается краской.  — Чего?! — В тексте сказано, что тело той, над которой проводят ритуал, должно быть чистым, неосквернённым. Девственным.  — Это правда обязательно?  — М. Учитывая, что это писал мужчина в возрасте шестидесяти, что, учитывая ту эпоху, уже было дряхлой старостью, и для которого секс — синоним осквернения, не думаю, что мы должны это брать это во внимание. Влияние факта соития на кровь и ее качество — биологически никак не обосновано.        Стеклянные глаза мертвых куриц грустно намекают, что, по их мнению, их здесь присутствие тоже биологически не обосновано. Агнес игнорирует.  — Но я все-таки сочла своим долгом спросить.        Агнес прищуривается, переступая с носка на носок. — Это личное.        Уэнсдей равнодушно ведёт плечом.  — Как хочешь, тогда если чёрная магия разорвёт тебя изнутри на части, будет запачкана моя одежда, но не совесть. Давай сюда сумку.       Она достает кинжал и чашу — явно старинные, идеально вписались бы в интерьер любого исторического музея. Уэнсдей кладет опустевшую сумку на пол, сверху — раскрытую книгу. Возвращается к Агнес, левой рукой крепко держит чашу, в правой — кинжал.  — Сожми лезвие.        Агнес колеблется — металл блестит остротой. Уэнсдей выгибает бровь.  — Сама же вызвалась помогать. — Агнес поджимает губы, но приказ выполняет.  — Крепче.        Уэнсдей обхватывает кинжал с другой стороны, переплетает пальцы, Агнес вздрагивает. Боль нарастает — плавно, изящно, медленно, но пальцами она ощущает Уэнсдей, изморозь ее кожи, это больше, чем ей когда-либо было позволено. Экстаз.        Их кровь, сливаясь в одно, капает, течёт в чашу, наполняя ее.  — Te ducam. Vox mea iter tuum est, — говорит Уэнсдей. Голос-змея — приманивает и душит.        Уэнсдей разжимает их пальцы — это больнее, чем кинжал режет по ладони — и решительно сует чашу Агнес под нос, та считывает безмолвный приказ, послушно открывает рот и делает глоток. Это отвратительно. Вкус металла разливается по горлу, Агнес делает усилие, чтобы ее не вывернуло прямо здесь. Терпит. Уэнсдей тоже отпивает, слизывает испачкавшую губы кровь — делает так, будто это дело обыденное.        Уэнсдей ставит чашу на пол, достаёт из кармана бинт и перевязывает ладони — в начале Агнес, потом себе. Кровь быстро пропитывает повязку, но так становится хотя бы немного легче. — Ложись.        Бетон твёрдый, холодный и грязный, но Агнес, конечно же, повинуется, укладываясь в самый центр пентаграммы. Свечи горят опасно близко к рыжим тонким косичкам. Агнес смотрит в потолок — темный и хмурый — пока Уэнсдей не нависает сверху. Она садится на нее, плотно обхватывая бёдра ногами, и это было бы довольно интимно, но Уэнсдей остаётся все такой же холодной и равнодушной, просто из такого положения легче дорисовать оставшиеся символы на полу рядом с Агнес.        Уэнсдей двигается выверено и отточено, ее вес давит на хрупкое тело Агнес, но та парализованее, чем кролик перед удавом, и не предпринимает никаких попыток принять более удобное положение. Уэнсдей наклоняется ближе, Агнес чувствует тяжёлый аромат перца и праха, Уэнсдей смотрит на нее своим фирменным взглядом — взор бездны, что вглядывается вас в ответ — и у Агнес быстрее колотится сердце, потому что она чувствует, что Уэнсдей ее видит. Не как подругу, не как подельницу, не как, разумеется, нечто большее, но то, что она видит ее — для Агнес вполне достаточно, это компенсирует все труды и лишения. Ведь для всех остальных она всегда была будто неведимкой.        Уэнсдей макает вымазанные мелом пальцы в чашу и кровью рисует Агнес очередные руны — на лбу и щеках. Закрывает ей глаза ладонью. Агнес титаническими усилиями подавляет в себе желание чихнуть. — Sanguis tuus meus est, oculi tui mei est. Nos est tu unum sumus.       Уэнсдей встаёт. Агнес ничего не видит, но слышит ее.  — Лежи смирно, не двигайся. Слушай мой голос и делай, как я скажу. Дух должен проникнуть в твоё тело на несколько минут и ответить мне на вопросы.       Агнес не верит в чёрную магию, но верует в Уэнсдей — и ей этого вполне достаточно.       Агнес чувствует, как крючок, впившейся в ее десны, вспарывает их сильнее, увязает в плоти и остаётся там навсегда. Агнес с него никогда не соскочить — лучше рубите сразу голову. Ритуал начинается.