Всё, что нам осталось

Сначала щелчок Таноса превратил половину планеты в прах, потом возвращение всех исчезнувших изменило мир окончательно. Он стал странным, хаотичным, и никому уже не было дела до остатков Гидры, таких, как Джек. Он полагал, что теперь будет достаточно безопасно забрать оставшиеся заначки, которые ещё много лет назад успел запрятать по разным тайникам, и уехать уже навсегда. Может, вернуться в Австралию, или отправиться в Бразилию: солнце, жара, океан, и никаких отголосков предыдущей жизни. Но прошлое всё равно его нашло, вдобавок очень быстро: на улице Джек столкнулся с человеком, которого он мог бы увидеть в кошмаре, или в одном из тех воспоминаний, от которых очень хочется, но невозможно избавиться. Зимний Солдат. Только это уже был не тот Зимний: короткая стрижка, черты лица немного обострились, появились легкие морщинки в уголках глаз, приглушилась его сладковатая, почти рекламная смазливость. Без криокамеры время вновь стало властно над Баки Барнсом, и он повзрослел. Во взгляде плескалась обыкновенная человеческая живость, только смешанная с тоскливо-горьким налётом, которого даже в Гидре не было. И всё равно он оставался полон той своей завораживающей красоты, которая практически раздражает, потому что невозможно отвести взгляд, даже если очень хочется. Джек, вопреки невольному испугу, практически мгновенно понял, что тот его не убьёт, да и не было на это особых причин, кроме самого факта работы на Гидру. Джек никогда не вставал Зимнему поперёк дороги, не подставлял, не измывался и не пытался выслужиться за его счёт. Его настоящая вина была исключительно в том, что он знал, всё знал, и ничего не сказал Роджерсу. И если у Рамлоу имелась эгоистичная личная причина молчать, то у Джека таковой не было. Теперь призрак Зимнего солдата из прошлого стоял перед ним посреди улицы, и никакого укора или жажды мщения в глазах Барнса не было. — Джек. От этого бесхитростного обращения Джек вздрогнул, потому что Зимний никогда не звал его по имени. Он вообще к нему никак не обращался. — Зимн… — Джек запнулся. — То есть, Барнс, да? Тот усмехнулся, но ухмылка вышла вовсе не жесткой, а какой-то даже снисходительной: — Пойдём, поговорим? Я живу в этом квартале. И почему-то Джек не отказался, и не попытался сбежать, хотя должен был. Вместо этого он как под гипнозом пошёл вслед за Барнсом. Квартира оказалась настораживающе обычной: кухня, небольшая гостиная, закрытая дверь в спальню, несколько полок с книгами, диван, потёртое кресло, телевизор. Смотрелся интерьер так, будто живущий здесь человек старался изо всех сил притворяться простым обывателем. Джек уселся на диван, принял из рук Барнса банку пива. Тот устроился напротив, расслабленно развалившись в кресле, но при этом глядел так внимательно, что практически добирался до самого нутра Джека. — Ну и что хотел обсудить? — не выдержал он. — Ностальгия по старой работе? Барнс криво приподнял уголок рта в подобии улыбки: — Кто знает. Может, и ностальгия. Для Джека это прозвучало странно, что там Барнсу вспоминать? Морозильную камеру, в которую его клали на месяцы? Стирание памяти до чистого листа? Промывку мозгов, после которой даже собственное имя было пустым звуком? — Помнишь ту адскую неделю в Перу, Джек? Барнс, похоже, предпочёл даже в том беспросветном ужасе найти что-то хорошее и помнить именно об этом: миссии со СТРАЙКом и… Брок. Джек был молчаливым союзником и свидетелем долбанутых отношений Рамлоу и Зимнего. Прикрывал их, отвлекал внимание, если нужно было время наедине, лгал начальству, когда Брок увозил Зимнего на конспиративные квартиры, где всё превращалось в грязную смесь секса и одержимости. Джек был встроенным в их схему поддерживающим звеном, по негласному соглашению всех участников. Он точно знал, что несмотря на промывку мозгов, Зимний тянулся к Рамлоу абсолютно добровольно — как к командиру, как к постоянному элементу в своей рваной, непрерывно стираемой обнулениями реальности, как к человеку, к которому привыкло его тело. Не настолько эта тяга была сильна, чтобы не удрать после неудавшегося «Озарения», но, видимо, достаточна для того, чтобы вспоминать её как нечто заслуживающее сожалений и тепла в голосе. Миссия в Перу была долгой, опасной, и стоила отряду множества ранений и потерь личного состава. И, как знал Джек, Брок тогда впервые полез к Зимнему: адреналин и близость смерти окончательно снесли его сомнения, и он увёл того ночью на крышу захваченной их отрядом военной базы, под звёздное южное небо. Злой Джек дежурил по периметру внизу, и периодически загонял внутрь всех желавших покурить на свежем воздухе, чтобы те не услышали чего лишнего в ночи. Барнс поспрашивал, остался ли ещё кто-то из СТРАЙКа жив и смог ли скрыться, Джек вежливо полюбопытствовал делами самого Барнса. Вроде бы они и проговорили почти час, а в итоге ничего внятного друг другу не сказали. Джек наконец-то поднялся, прекращая эту мучительную пародию на светский разговор, и пробормотал, что ему пора идти. Барнс не останавливал его, проводил до двери и внезапно спросил: — Можем ещё встретиться как-нибудь? Джек не понял, зачем, но кивнул, вытаскивая телефон и диктуя свой номер. Через три дня Барнс сам пришёл к Джеку в его квартирку, с пиццей и пивом. В этот раз они говорили свободнее, уже подробнее вспоминали миссии, старательно не произнося слово «Гидра». Впрочем, имя «Брок Рамлоу» тоже почему-то не звучало, всего пару раз проскакивало «командир». Джек подыгрывал Барнсу, пропуская имена, хотя отчетливо видел этот неназываемый образ в его глазах. Барнс в один момент резко замолчал, провалившись взглядом куда-то вовнутрь себя, и Джек замер, прикусив зубами сигарету, забеспокоился, потому что именно так выглядел Зимний, когда его клинило. Но потом тихо прозвучало: — Почему он меня не искал? — Барнс сдавил пальцами жестяную банку пива так, что та хрустнула. — Я не помнил ничего толком, даже его, но всё равно отправился по старым адресам в Европе. Он же ведь знал их все. Почему не пришёл? Я потом узнал, что он был в больнице, и долго восстанавливался, но ведь после… Почему? В голосе Барнса и этом повторяемом «почему» слышались обида и непонимание, растянутые на годы. Джек затянулся сигаретой и неспешно выдохнул дым: — Знаешь, причин может быть до хрена. Барнс ожидал конкретный ответ. Джек поначалу хотел как-то смягчить, но всё же выбрал сказать то, что думает, полагая, что время для лжи давным-давно закончилось. — Боже, Барнс, — он вздохнул, — ты ведь тоже его не искал. Да, у тебя были огромные проблемы с памятью и головой, и всё-таки… А с точки зрения Брока то, что произошло во время «Озарения», это самая настоящая измена, и я не про гидровскую идеологию. Ладно, ты не выполнил задание, сопротивлялся прямому приказу и не убил Роджерса, но ты же сбежал не только от Гидры, но и от Брока. А он всегда считал, что держит тебя под контролем, что у вас с ним какая-то особая связь, что он твой якорь и свет в окошке посреди всего этого говнища. Я уже не говорю о том, что упрямый дурак никогда бы добровольно не признал свою зависимость. А искать тебя — самое настоящее признание в том, что нет у него никакого контроля, а есть только слабость, и эта слабость — ты. Джек, пару мгновений помолчав, добавил: — Думаю, он знал, что в этом всё равно нет смысла, проще переплавить свою любовь и одержимость тобой в злость и саморазрушение. Когда исчез Зимний Солдат, то появился Баки Барнс. А Баки Барнсу гидровец Брок Рамлоу не нужен, его бы он никогда не выбрал добровольно. Барнс закрыл глаза и тихо сказал: — Он ошибался. Они стали видеться чаще, то в квартире у Барнса, то у Джека, пили пиво, обсуждали не только прошлое, уже называя вещи своими именами, но и в целом всё на свете. Просто как давние сослуживцы, словно не было между ними всего вот этого болезненного и тёмного. — Думаю уехать через неделю, насовсем, — Джек немного рассеянно провел ладонью по шершавой обивке дивана. Почему-то казалось важным озвучить свои планы. — Я и так задержался гораздо дольше, чем планировал. Сидевший напротив него Барнс поднял голову так резко, будто получил оплеуху: — Зачем? — Слушай, Бар… Баки, — Джек чуть подался к нему, ловя испуганный, безгранично обнаженный взгляд, — я понимаю, ты как бы видишь связь. Гидра, СТРАЙК, я, ты… И Брок. Он замолчал, стараясь отыскать правильные слова. На языке вертелось слишком многое, и всё не то. — Но толку от наших разговоров? — продолжил Джек, отводя взгляд в сторону, куда-то в темноту комнаты за плечом Барнса. — Друзьями мы вряд ли станем, слишком много дерьма объединяет нас, помимо твоих «ностальгических» хороших моментов. Да и зачем? Барнс не ответил. Вместо этого он встал, неспешно шагнул вперёд, проверяя, дернется ли Джек назад. Не дернулся. Одно неуловимое движение, и он уже наклонился слишком близко, пальцы левой руки стальным хватом сграбастали Джека за ворот футболки, а жаркое дыхание мазнуло по губам. Джек вздрогнул не от неожиданности или удивления, а от осознания самого факта, что Зимний солдат впервые находился так близко. — Не нужно тебе это, Барнс, — выдохнул он в чужие губы, подаваясь назад. — Я не Брок. И ближе к нему ты так не станешь. — Я знаю. Может, мне просто хочется секса, после него никого не было, — буркнул Барнс, и в его голосе не было ничего кроме сухой констатации фактов. — Сперва я восстанавливался, и вроде как было не до этого. Позже попробовал, и понял, что не могу я спать с кем-то для галочки в отчете у психотерапевта. Только вот знаешь… Не в том дело было. Меня от чужих рук буквально рвало, потому что я принадлежал ему. Джек на миг замер, не зная, как реагировать. Всё это время — никого, лишь верность мёртвому командиру, которого давно нет, от которого остались лишь воспоминания да сожаления? Просто как вдова лучшего друга в трауре. А теперь вот он, Джек, посиживает в чужой квартире, и готов, по сути, лечь с этой самой вдовой в постель. — Ты тоже был рядом с Зимним, ты знаешь на что я способен, что могу и что делал, — настойчиво перечислил Барнс. — Ты для меня свой. Джек, да ты даже видел, как мы с Броком трахались! Я же помню, как ты тогда смотрел на меня. Уже не хочешь? — закончил он очень тихо. Джек себе врать не любил, в отличие от того же Брока. Он хотел, Господи, хотел, ещё тогда, давно. Зимний казался живой ловушкой, в которую даже натуралы попадали. У Джека никогда ни на кого из мужиков не вставало, кроме него. Но что тогда это было неуместно и неправильно, что сейчас. — Хреновое решение, ещё пожалеем, — вздохнул Джек и всё равно потянулся к губам Барнса. Тот оказался чувствительным до ужаса, а Джек, как завороженный, делал то, о чём даже не смел думать и чего никогда себе не представлял. Он слушал судорожные, бьющие какой-то непереносимой сладостью по ушам хриплые стоны, входил в сильное, жаркое, но изумительно податливое тело, расцеловывал искусанные гладкие губы, и в голове крутилась одна мысль: «Боже, да это же наркотик». Джек забрал назад все слова, которыми когда-то называл Брока — о том, что тот конченый наркоман, подсевший на Зимнего, потому что теперь сам, очевидно, был на той же дозе, и не имел ни малейшего понятия, когда и как получит следующую. Через день он сам пришёл к Барнсу домой, и они провели практически сутки в кровати, с перерывами на еду и короткий сон. «Какой пиздец», — подумал Джек, и никуда не уехал. Через пять месяцев они уже жили как пара на квартире у Баки. Джек даже начал осторожно думать, что у него внезапно вышло создать какое-то подобие обычной семьи. Он несколько раз ловил себя на том, что чувствует себя не бывшим бойцом СТРАЙКа, и не бывшим гидровцем, а просто мужиком, который съехался с таким же мужиком и теперь делит с ним холодильник, постель и место на диване перед телевизором. Они обжились странно легко, будто так и должно было быть, и Джек удивлялся этому внезапному совпадению паззлов. По вечерам они готовили вместе, Баки жарил или тушил мясо, а Джек всегда резал овощи, потому что навыки Зимнего подходили для убийства огурца, но не нарезки тонких слайсов. Иногда просто заказывали пиццу и смотрели телевизор. Ходили в магазин, выбирая стиральный порошок или споря, какой хлеб вкуснее, простой белый или с отрубями. Купили новые кресла, в итоге выбрав два разных по цвету, потому что не смогли договориться, но не желали больше спорить. Джек не хотел говорить «Я не Брок», потому что Баки и так это знал, Роллинз и Рамлоу всегда были слишком разными. Он хотел сказать, что не собирается быть заменой, но осознавал, что если придётся, то станет, и, как бы не было иронично, сделает это по собственной воле. Баки был жадным до тепла, до прикосновений, хранил эту больную верность столько лет, не подпускал никого, а теперь компенсировал каждую недополученную ласку, и всё это ощущалось для Джека слишком запутанно и странно: то ли жалость, то ли ревность, то ли зависть к мертвецу, который всё время стоял между ними. Всё происходило как в дешевой бездарной комедии: Джек лежал на диване и придерживал Баки за бёдра, наблюдая, как тот неспешно и красиво двигается на нём, как вдруг отчетливо запахло озоном и металлом, воздух задрожал, и прямо посреди гостиной открылся квантовый портал. Материализовались знакомая фигура Капитана Америки собственной персоной, в странноватом костюме, который больше напоминал что-то инопланетное, и рядом с ним мелкий мужик, тот самый Лэнг, «Человек-муравей». — Да твою ж мать… — только и сумел выдохнуть Джек, когда понял, кто именно стоит в комнате, и сразу же подавился стоном, потому что чёртов Барнс качнулся на его члене. Лэнг отступил на шаг, пробормотав: — Я вообще-то предлагал сначала просканировать… Баки практически лениво бросил: — Привет, Стив. У Роджерса вытянулось лицо, он потерял дар речи на мгновение, а потом резко сорвался сразу в крик: — Что… Что здесь происходит? — Секс, — выдохнул Баки, и совершенно бесстыдно снялся с члена. — Он же… — Стив тыкнул пальцем в Джека, усердно игнорируя все обнаженные моменты, — он же преступник! Он из Гидры! Он должен быть мёртв! Баки горько усмехнулся и потянулся за джинсами: — Стив, но я тоже был с Гидрой. Джек, ещё не до конца поверивший, что всё это ему не снится, замотался в плед и медленно пошёл на кухню. Лэнг отправился следом, не проронив ни слова. На кухне Джек ущипнул себя пару раз, осознал ужасающую реальность, и флегматично закурил в форточку. Лэнг от сигареты отказался, покачав головой, и уныло поглядел в то же окно. А из гостиной неслось: — Это другое! Тебя ломали! У тебя не было выбора! А он… Он был частью этого! — Мы много времени работали вместе. Гидра его так же пережевала и выплюнула. Он на миссиях мне несколько раз жизнь спасал, как и я ему. Он был лучшим другом Брока. А я был с Броком, Стив. Несколько лет! Не «ломали», а сам. Я его любил. Так что с Джеком у меня куда больше общего, чем ты думаешь. Тишина повисла убийственная. — Господи, — прошептал Кэп. — Господи, Баки… Рамлоу? А теперь Роллинз? Ты… Ты запутался, Баки. Тебе нужна помощь. — Тебя что именно смущает, что я трахался с мужиками, или личности этих мужиков? — взорвался Баки. — Я просто хочу жить, Стив. Ты не понимаешь. И, видимо, не поймёшь! Кухня содрогнулась от крика. Джек спокойно вытряхнул пепельницу в мусорку, вымыл руки и насыпал кофе в турку. — Кошмар, — тихо сказал Лэнг, — я попал в наихудший скандал из всех возможных. Баки и Роджерс спорили ещё долго, о Гидре, о вине, о том, кого можно спасать, а кого нет, и о правильном выборе, потому что неправильный «только закрепляет старые травмы, Баки!» Уходил Кэп со взглядом, полным горечи и невыносимой усталости, потому как искренне считал, что Баки теперь необходимо спасать от самого себя. Лэнг поблагодарил за кофе, сконфуженно махнул рукой на прощание, и после их ухода в квартире повисла острая, почти осязаемая злость. Баки метался, как зверь в клетке, и чуть ли не рычал: — Уходил же к Картер, а сам, оказывается, снова… У него была возможность любить, жить с ней, а он опять… Джек не сомневался, что будь у Баки такая же возможность, как у Роджерса, он бы на эмоциях вернулся даже в Гидру, просто потому что глупая надежда всё исправить могла и затмить страх приказов и боль обнулений: больно было всё равно всегда, зато Брок живой. Баки ронял вещи, чуть не расколол дверь, когда ушел в спальню и хлопнул ею об косяк. Джек знал, что трогать его сейчас не стоит, поэтому просто молча собрал осколки расколоченной вазы, потом вкрутил ножку дивана, которую кто-то из спорящих суперсолдат пнул и с корнем выломал. Через час Баки сам пришел на кухню. Джек стоял у плиты, жарил наггетсы и напевал себе под нос какую-то попсовую песню, услышанную в рекламе. — Ты серьёзно? — сипло спросил Баки. — После всего этого ты готов делать вид, что у нас обычный вечер? — Ага, — отозвался Джек, не оборачиваясь. Баки помолчал, потом сел за стол, обхватив голову руками. Джек поставил перед ним большую тарелку хрустящих наггетсов и соус. — Ешь. Всё равно ещё будешь психовать, но хотя бы с полным желудком. Баки поднял на него глаза, и Джек увидел в них не благодарность даже, а какое-то восхищённое признание. Ночью они вновь оказались в постели. Уже ведь не первый раз, не пятый и даже не десятый, и всё равно Джек до сих пор не мог привыкнуть к тому, какой Баки был горящий, невыносимо жадный до каждого прикосновения. Но в этот раз всё было по-другому: тот не спешил, двигался медленно, аккуратно, пристально улавливая каждую реакцию и каждую дрожь на теле Джека, и целовал его так бережно и нежно, словно в первый раз. И Джека вдруг окатило жутким осознанием, что Баки действительно никогда не целовал его раньше, потому что он целовал пустоту внутри себя, свои воспоминания, фантомный образ того, кого давно нет. А сейчас впервые попробовал сломать и как-то изменить это. Джек почувствовал, как остро и больно сжалось сердце, потому что ему доверяли то, что предавать было просто нельзя. — Баки… — выдохнул он, притискивая его ближе. — Я никуда от тебя не уйду, знаешь? — Знаю, — хрипло откликнулся он, царапая ногтями спину Джека. — Вот потому я и здесь. Джек очень сильно хотел верить, что теперь-то тень Брока отступит, растворится со временем в их памяти, как что-то прежде безумно дорогое сердцу, но уже далёкое и полузабытое. Что всё, что будет теперь, будет только про них двоих: Джека, Баки, и про то, что нужно жить дальше с тем, что им обоим осталось.