Аритмия

      Обманывать — это первое, чему учится ребенок, рожденный в высшем обществе. Лгать про то, что живот не болит, когда не кстати, не плакать, когда по протоколу не велено, и не смеяться слишком громко, чтобы не привлекать лишних взглядов. Взгляды не звезды, софиты на сцене, под которыми ни чьего блеска не рассмотреть, а только сгореть. Настоящее не блестит, не играет цветом. Потому улыбка на заклепках, корсет утянут посильнее, а щеки, несмотря на переизбыток яств на столах, бледные от недоеданий, подведены румянами до болезненного вида. Кассандра в таких играх — чемпион, и ни разу этого не скрывает. Даже не маскирует. Если у нее безупречная репутация, ее можно и чуть-чуть подпортить. Для красоты, для симметрии, для хоть чего-то искреннего в слоях натянутых масок и юбок.       Гость из нижнего города, который не больно стесняясь закуривал прямо в фойе их фамильного поместья, на посвящении в первокурсники, для Кассандры по мановению становится одержимостью. От встречи глазами бросает в дрожь, смотрит исподлобья, особенно маняще. Как продавец кукол, дергает ее за ниточки, первой, второй, пальцем, ладонью, прихватывает все — и вот желанная куколка бабочки в руках у ядовитого арахнида. Сам воздух вокруг него обжигает, и только подобравшись опасно близко, Кассандра опаляет крылья. Это не жар, а перегар.       — Смотрите, до чего приятная компания, — смеется с товарищем, протягивает ей руку — прикасаться к такой жесткой ладони, обремененной тяжелой работой и увешанной глубокими шрамами, как новогодняя елка гирляндами, кисейной пилтоверской барышне не доводилось. Она ведется, даже слишком легко. Как балерина за кулисами сбросила осанку, все натяжение в мышцах. Решила добавить себе остроты на язык, утолить только возникшую жажду по таким вот — ничем не скованным, не связанным и пуганным. Которых ее напыщенное величие не то, что не торкает, а ресничкой на щеке не лежит, — Дочурка Кирамманов?       — Кассандра, — выписывает реверанс — он снова смеется. Так издевательски, что даже шатается карточный домик, хрупкая башенка. На кой эти формальности, если не каждый их поймет и примет? Даже внимания не обратит. Осмелится поднять на смех. По внутренним органам пробегается вибрация, ее передергивает от щели между его передними зубами — причины, по которой она сама никогда с открытым ртом не улыбалась, затем пробирает на скользкие, промозглые объятия мурашек, как от нежеланного сквозняка в итак тяжелую, лютую зиму. Незнакомец — призрак, слишком плох, чтобы говорить с ней, и слишком хорош, чтобы не подойти познакомиться.       — Силко, — он кивает, отходит от нее на шаг, и в прыжке подражает ее поклону, чуть не падает, от чего его компания разражается смехом, да так, что походит на грозу в пучине темной дождливой ночи, поздней-поздней осенью, когда в безлюдных улицах такой разряд бьет прямо в голову. Пульс подскакивает, находиться рядом с ним и любопытно, и противно, а самое сумасводящее — то, что сил сделать хотя бы шаг назад Кассандра у себя не находит. Ругает, безусловно, ведь крепкая прическа по-прежнему сковывает голову, а лицо держать надо, да так, чтобы мошка не проскочила и поставленная над губой мушка не смазалась. Как будто от того судьба зависит.       А вот бы кто обратил внимание на ее едва заметные морщинки у бровей, от того, как часто хмурится и бранится вдали от чужих глаз, запутался пальцами в распущенной каштановой копне, да вытер эти дурацкие напыления на лицо, пока они не отвалились, как от фарфоровой фигурки с ходом времени и с каждым падением все сильнее.       И он правда очень скоро влюбился в ее длинные локоны, в ярко-голубые глаза. Как в бульварных романах, проверяя на прочность, лез в окно, приглашал навестить ночную пристань. Там так спокойно, тихо, только море шумит, и то очень нехотя, просто потому, что оно море и оставить хоть одну такую встречу без своего внимания не может. Кассандра мочит ноги, мечтает прямо на них убежать куда подальше — чтобы рядом с ним никого не смущать.       На нее косо поглядывают, когда навещая академию с другими покровителями она так и тянется поправить Силко галстук. По нему, как ни выряди, а слишком видно, что не местный. Говорит хорошо, правильную речь натаскать вышло быстро, в высшем обществе плел, как рыба в воде, талантливо и юрко оставляя круги на мутной поверхности. А вот стоит, ходит, все не так — то сильно сутулится, и сколько по хребту ни стучи, ни уговаривай пройтись с книжкой на голове, машет рукой. Не надо ему этого. И ходит хромаючи, как калека, но его раны Кассандра видела из раза в раз среди шелковых простыней и около моря. Они торчат, как сорняки в цветущем саду, опутывают тонкие черты лозами терновника, лежат по впадинам и направлению мышц, как реки, которым испокон веков суждено идти по проторенным ими же путями.       Ловит себя на мысли — без них бы он был лучше. Гораздо. И не хромал бы, и не тянулся к выпивке, как к манне небесной. И, быть может, навещал бы ее чаще, тянулся без такого явного отторжения, не бросался сомнениями, не поил ядом из обещаний каждый раз, когда уходит. Никто из нижнего города слова свои не держит, и постоянно притягивать его, как собаку за цепи, лишь бы хоть раз не ослушался. Ее лепет с младенчества был — закон, и неужели из-за строптивого мальчишки что-то будет по-другому?       Кассандра напрочь — интереснее девушек из Зауна. Вздрагивает от внезапных прикосновений, возлагает слишком большие надежды, под весом которых, Силко кажется, свалится, если хоть одну воспримет всерьез и поставит на полку как цель, как трофей. Да что там, само ее внимание, принцессы холеной, с ее запахом лемонграсса, орхидей и спирта. По первому впечатлению как положено, ватная, шелковая, покладистая. Такую горазд взять за мордочку и таскать из стороны в сторону. А потом, точно дикий цветок, касается колючими лепестками, пережевывает, переваривает, чтобы выплюнуть. Каждый из них уверенно думает, что встретился с травоядным, хотя взаправду оба напоролись на хищников.       — Кассандра… Кассандра-Кассандра-Кассандра, — Силко смакует ее имя, проводя по дуновениям ветра узоры на ее спине, усыпанной родинками. Немыслимое удовольствие — возвышаться над ней. Ходить пальцами по изгибам позвоночника, потом целой ладонью проводить по бедру. Мастерский фарс, плохая игра в каждой реплике, у Кирамман — в молчании. Гробовом. Как в безлюдном одиночестве и самой шумной толпе одновременно. Она только цепляется за свое имя, как-то ежится от него.       — Что тебе? — возмущается, как недовольная бродячая кошка мяукает. Необласканная, к такому рьяному вниманию и обожанию без нареканий не привыкла. Все ищет мышеловку в кормящей руке, опасается. Это отчаянно пробивается из-под ее кожи, как удары током после многослойных и тяжелых платьев, жаркими искорками, ее готовностью к каждому внезапному шагу. У Кассандры точно где-то валяется огромный пергамент со всеми схемами, как парень из Зауна себя поведет и как на то реагировать. Речь кажется простой, беглой, но если вслушаться, каждое слово заготовлено.       Силко наклоняется к ней, безмятежной, принцессе на горошине. Кусает за ухо, крепко прижав к кровати.       — Какой ты… — Кассандра заметно перебирает в голове все бранные слова, чтобы не броситься в Силко одним из них, — Резкий! — он над ней опять смеется. Пощечину бы вмазать в профилактических целях, но она однажды пыталась с ним подраться. Он не то, чтобы с большими усилиями, даже наоборот, играючи и на полупальцах, прибил ее к стене и затем усадил на один из пустующих комодов, откуда сама она уже спрыгнуть не могла. Поорала немного — и спустил.       — А как тебя еще приручать?       — Не нужно меня приручать, — противоречивая какая — с недовольным выражением лица, насупленным носом и кривыми губами, но ложится ему на грудь, позволяет жесткой ладони перебирать ее локоны. Старается не дышать сама, слушать его сердце. Додумывает постоянно ему аритмию, силикоз, бронхиты, волнуется, как море на зачатке времен, бесконечно сливается с океаном и не может найти своим приливам и отливам места. Силко мало, до противного — его не познакомить с родителями, которые то и дело изо дня в день болтают про достойную партию своей доченьке, его не привести на светский вечер, как своего спутника. Это плевок, а не просто черный мазок по репутации. На нее не просто странно посмотрят — ее размажут за такой вызов, за такие чечетки на шее того фасада, которые дом Кирамманов выстраивал не один день, месяц, год.       Перебирает, гадалка, карты, лишь бы себя от него увести, перестать проваливаться. И все тузы, как назло, у него, и Джокер, сколько ни тасуй колоду, тоже. Кто еще приволочит ей зонт в знойный день, чтобы хоть в тени расспросить, есть ли силы после очередных нежданных гостей и желание пропустить с ним вечер-другой в кабаке, пусть и зная, что она откажется, но каждый раз звать, звать, так безнадежно, не от беспамятства, а от «вдруг». Вдруг согласится? Вдруг что-то изменится? Распустит свой тугой корсет, вдохнет полной грудью, ссутулит спину, за что вечно ругает Силко, и поймет, что так стократ удобнее?       К себе домой ангела такого, как дочурка Кирамманов, тоже не затянешь — она взвоет от любой влаги на своих перышках, и упаси этой влагой окажется не вода, а гной, чье-то топливо, пойло или еще похуже. Хотя, Силко любит фантазировать, что Кассандра рискует влюбиться до беспамятства в тамошний хаос, попробовать его на вкус, а он как лакрица — не всем понятен и зубам подвластен. С ее стержнем, кремнем, туда бы да разворошить змеиный клубок, отсечь каждой по голове и смыть отраву в реку. Могла бы проникнуться, пожалеть, изнутри подкрутить шестерни, повернуть часовую стрелку немного назад, выиграть еще немного времени на то, чтобы встать на ноги, помочь, на что души хватит, а малодушной ее точно не назовешь.       Кассандра не решается лезть к нему первой. По этикету негоже, чтобы дама начинала беседу с интересным ей мужем по своей инициативе, а язык цветов Силко учить не пытается. Как и постоянно, намеренно, с настолько самодовольной ухмылкой наступает на ноги во время всех попыток научить его вальсу, что Кирамман уже даже не берется. Отмахивается, бурчит что-то под нос, отворачивает голову, прячется. А он дико обожает водить руками по ее чертам.       — Да не трогай меня, — распознавать только как «трогай меня еще». Кассандра никогда не говорит напрямую, любит петлять по зарослям, кусать себя за хвост, воротить морду. Силко сам себе удивляется, с дорогой Кэсс — нежен и бережен, как ни с кем никогда не был. Иногда в груди иррационально диким зверьком копошится страх, что никогда никого так больше не обласкает и не окружит заботой, как ее. В большом доме и то не каждая служанка могла над ней висеть круглосуточно во время простуды и недомогания. А он мог. У него такое спасательство, радикальное и себе в укор — в крови. Не раз сам замечает, что пилтошкам, любого уровня достатка, такой отзывчивости не хватает.       Кэсс же — как роза в колбе. Красиво распушает лепестки ультрамариновые, по ним, как бриллианты, рассыпается роса, но только чтобы вновь осесть конденсатом в душном стекле. Со стороны уж больно заметно, как ей осточертел выверенный порядок, формальные милости и пристрастия. Как она обмякает в его объятиях, ненарочных, невыученных, неловких даже, потому что никакое из них не вписывается в протоколы и правила, которые можно отразить на бумаге. О таком даже книгу не написать — настолько Силко далек от рамок, от любых слов, которыми обычно разбрасываются в высоких залах с громким эхо. Он даже стихи писать не умеет, и сколько Кассандра бы ни распиналась про рифму, метры, верлибры и астрофизмы, но все это проходило мимо. Любой бы ухажер ее полета каждое слово записал в блокнотик и зазубрил. Силко же не боится не понравиться, как будто к такому исходу даже больше готов.       — Ну что значит «не трогай»? — проводит фалангами по ее щеке, растирает яркий контрастный поцелуй от солнца, белую линию в теньке, переманивает ее на свою руку, как будто лучи могут послушаться. Пытается сотворить невозможное, но без фанатизма, прикрывает ее лицо рукой только для того, чтобы бессовестно и быстро поцеловать в переносицу, понадеяться, что она в ужасе повернется, чтобы возмутиться ему в лицо, и тогда вот он покажет ей, как в Зауне учат целоваться. Она вообще всегда от него уворачивается, пока не хочет прильнуть сама. Вот уж точно кошка, что гуляет сама по себе, пусть и так отчаянно хочет, чтобы ей почесали за ухом.       — То и значит. Что обо мне подумают, если застанут…       — Тут никого нет. Кто тебя, бедную, застанет, Кэсс? Еще один я? Тебе и от меня есть, что скрывать, да? — зарывается носом в ее волосы, под воротник, осыпает мелкими поцелуями, как пчелиными укусами.       — Как-как ты меня назвал?       — Кэсс. Не нравится?       — Нет.       — А вот мне очень. Раздражают длинные имена… Так не докричишься в нужный момент, — пальцем описывает ее линию челюсти, точеную, как из камня, а по шее Кассандры сами собой, как пролески по весне, расходятся тесно-тесно мурашки. Такие же накрывают его по спине, медленно-медленно, и мучительно. Тянется без передышки к той, что так далеко и так близко одновременно.       Ее острые линии вписались бы в Заун, как влитые, пышным нарядам места бы не нашлось, да и сдержанным тоже. Она любит до дрожи носить его одежду, внимательно застегивая каждую пуговку на форме академии, и наверное, он бы без раздумий отдал ей все свое — практичное, прочное, крепкое, чтобы оно точно ее хоть немного, да защитило. Кассандра вообще каждым своим шагом нарывается на то, чтобы ее защитили, спрятали от стайки высокопоставленных шакалов. Слишком любит жмурить глаза, прикрывать рот с носом и поворачиваться спиной, прятаться — от чего? Не говорит никогда, только посильнее кутается в плащ под дождем, под которым может не то назло, не то в апатии, бездонной, как сам космос, прячется от любых ощущений, кроме тарабана капель по плечам.       И вновь он из-за самой стены возникает с зонтом. Мокрые локоны обнимают шею, аккуратно ложатся в каждую ложбинку, ямку и между жилками. В серо-зеленой картине Пилтовера, не такой уже и красочной и жизнерадостной, он на своем месте. Хищная птица под маскировкой, нахохливает перья, чтобы схватить сородича за плечо. Но в собственных мыслях Кассандра не находит проталинки, трещинки между льдинками, где найдется место Силко. В глазах, как пена в море, замелькали блики, как от слез.       — Кэсс, — окликает ее бережно, ни медля укладывает себе на плечо — она с радостью обхватывает его руками, ноготками упирается в кожаное пальто, дорогой подарок свой же, но настолько въевшийся в Силко, что, кажется, стал его частью тела. На ней из его подарков — только маленькая подвеска с ласточкой на браслете. Отец еще возмутился, мол, кто из ухажеров пожаловал с таким «бесценным» приданным? Тогда как кислотой изнутри разъело, едкими газами, дышать трудно было. Не признаешь же, что этот «кто-то» — выродок нижнего города, с которым и заговорить-то на людях испытание, набрасывание себе петли на шею, занесение ноги, чтобы сделать шаг с эшафота. Одним словом — приговор.       Тот, который еще и выносишь сама себе.       — Ты меня выслеживаешь, да? — улыбается, дура-Кирамман, ждет, что в какой-то момент на голову свалится другое решение, обстоятельства поменяются, как по велению моды, и по щелчку, как на представлении именитого фокусника, все карточные домики рассыпятся, а им на замену придет что-то кирпичное, чугунное, что никакими ветрами не согнуть, не завертеть ни в какой вихрь и не смыть никакой водой. Оно не акварельное, не ржавое, не ветхое, не шелковое, а вечное. Как то, чему не научить от роду никакому гувернеру — слишком много полумеров, полутонов, неоконченных фраз, необдуманных мыслей, разбросанных по полу отрывков старых картин и фотографий, разбрызганных красок.       — Да, постоянно, — Силко тяжело вздыхает, приглаживает ее влажные локоны, — Птички доносят, где ты, а я прихожу.       Опять улыбается. У Кассандры гримаса — не от удовольствия, радости, искренности, а от сумасшедшего страха. Как у косули от яркого фонаря в лицо, ошеломление, отчуждение от собственного тела. Потому так сжимается, что сейчас треснет, с такой силой, какая только есть в ее тонком теле.       — Не шути так. Все… совсем плохо, — наконец-то перестает себя давить, кусать изнутри, сминать все сильнее, как лист с плохими стихами, прежде чем отправить в камин.       — Насколько?       — Узнали про тебя, — Кассандра шмыгает носом, забирается чуть ли не ему на колени, Силко впервые хочется ее оттолкнуть, оторвать от себя, как язву срезать с кожи, чтобы пыль от шахтерских работ не оседала, не сжигала и не разъедала и без того больную плоть, побелевшую, как у трупа. Говоря, аристократы бледные, это их реноме, но сейчас он поскальзывается на своем же, ударяется лицом об их отражение в луже, в котором его кожа — мраморная, нечеловеческая, как с посмертной маски. Слова подбирать не хочется, подыгрывать в ее оркестровой яме.       — И где ты прокололась?       — Рубашка, — Кэсс отстраняется совсем, выползает из-под зонтика — Силко машинально вручает его Кирамман, своими руками обхватывает ее руки, держит в дрожащих. Перенервничала, как всегда, хрупкая, пушинка, перышко, правда птичка, в кулаке сожми — никогда не запоет. Но нельзя, она такой язык не понимает. Кассандру, нет, все-таки Кэсс, не хочется забить — до нее хочется достучаться, чтобы услышала и расшифровала, как сама криптография, с только им двоим понятного, перевела на человеческий, — Глупо, да?       — Невероятно, — гнев и отторжение отступают, как корабли из гавани в штиль. Силко треплет ее по голове, награждает поцелуем в лоб за провинность, — И что тебе угрожают сделать? Отправить в пансионат благородных девиц?       — Еще хуже. Выдать замуж, — в его руках она тает, теряет хрупкость, становится тверже камня, как будто вырастает из бестолочи в нормального человека. Проблемы тут и впрямь нет, только вновь отбелить фасад. В Пилтовере слишком много внимания незаслуженно отдают внешнему, чтобы ни одна муха не проскочила, никакой неприятный запашок не зачесал нос, никакой ярлык на одежде не колол кожу. Все по струнке, с толком, ни шагу в сторону, ни взгляда на кого-то званием ниже, а без звания — уж тем более.       Имитировать близость можно было хоть от заката до рассвета, крутить веретено, как самая упорная ткачиха, но расстояние от того не уменьшается ни на сколько, даже когда вслух приходится проговаривать эти заточенные, как ножи, фразы, мол, ты не такой, как остальные, ты точно меня понимаешь. Какое, к чертовой матери, понимание? Лицемерие по обе стороны, и после сватовства это вовсе стало дурацкой пьесской в бродячем цирке, даже не театре. Грим потек, завалился в морщины, костюмы промокли от дождя и перепачкались в грязи, но продолжать представление стоило… Как же еще доказать себе, что чего-то стоишь?       Что не просто птичка в золотой клетке. Что не просто мальчишка, которому сказочно повезло. Что не выверенная по сантиметрам и всем параметрам, меркам, коллекционная куколка в серванте — не человек, проект, долгострой, чья-то голубая мечта, задушенная высокими воротниками и связанная по рукам перчатками. Что не отброс и не осколок от нормального общества, не маргинал и не чей-то плевок, а хоть чей-нибудь нужный, важный, необходимый даже, способный набросать широкими мазками на прогнивший холст очертания той глупости, которую литераторы прозвали «любовью», сочинили про нее красивый миф. Чем дольше Силко путается в Кассандре, тем больше она удовольствия от этого получает. Вокруг него плетет кружева, надеется, что перемкнет и они станут смотреться лучше. Не аляповато и нелепо, а как влитые. Ни одна надстройка еще не стояла так крепко, как заложенный годами фундамент. Он даже не колышется от ее решений сделать его лучше, научить танцевать, говорить по-ихнему, перекроить — слишком толстая кожа, чтобы взять ее иголками. Слишком прочный панцирь, чтобы пробить молотком. Быть может, он хороший защитник, охранник и рассказчик: как в Зауне хреново, как там страшно и что с этим что-то нужно делать, стелит он великолепно, филигранно, как полирует бокалы для дорогого гостя, да сколько не старайся — Кэсс правда невдомек. Ее мирок состоит из позолоченных колонн, высоких домов, чистого неба и пушистых облаков, иногда с горькими пузырьками шампанского, бьющими в нос, но никогда не из смога, кучевых клубов серого, черного, рыжего дыма, удушья без чужих рук и голода, сводящего живот.       Сытый голодного не поймет, это принять за постоянную величину бы, но постоянно хочется пошатнуть. Вбить себе в голову идеи, к чему вся эта роскошь, кровать на десятерых, когда спит она в ней одна. Признаться себе, что страшно от чужих прикосновений, всегда тесных, — Силко очень любит носить ее на руках, — можно подхватить какую-нибудь болячку. Разозлиться на него сполна за то, что делает слишком много для своего уровня, просто от того, что этого впредь для Кассандры не делал никто и после него тоже не сделает. Не притащит в пергаменте любимые пирожные с цитрусовой долькой, не будет без вопросов заплетать косы, еще и так, чтобы не больно, и в итоге — красиво, элегантно, и намного лучше, чем у всех ее подруг. По крайней мере, так кажется.       Нельзя ведь не понимая принимать, ждать, надеяться? Это же не чертово собственничество, сплетенной с привычной для Кирамман жадностью до всего, что хорошо лежит? Если ездовая лошадь, то самая высокая и породистая, если карманный платочек то непременно с именной вышивкой, если в кого-то влюбляться — то только в того, кто готов мир к твоим ногам положить даже тогда, когда ты — последняя, кто того заслуживает. Диссонанс, в котором она с присущей легкостью нащупала гармонию, как в отдаче новенькой винтовки в плечо. До боли. Но насколько от этого удара благодатно. Даже жутко. Как будто так и надо.       Четкие линии, дозволения, как чертежи под гнетом времени и от неосторожной руки невнимательного изобретателя, размываются и превращаются в слепые пятна. Снег неохотно оседает на крышах домов, скатывается звенящими струнами вниз. По этим стремительным ручейкам пальцем проведи и они сыграют радушно тебе свою мелодию. Холод Силко не нравится напрочь, даже малейший. Щекочет воспоминания, как табак, вылетающий некстати из трубки, о том, как было в детстве промозгло у воды, как тяжело дышать от густого воздуха. Чем больше Кассандра — язык все еще норовит обозвать ее «Кэсс», — готовится к свадьбе, тем больше не хочется к ней подбираться. Тем и хуже дела с сокурсниками, которые и до этого косо смотрели на его скабрезные выходки, крутили пальцем у виска, а сейчас и вовсе отсаживаются куда подальше.       Кассандра не столько виноватится, сколько скорбит по всему, что рискует упустить. Баловства, хаотичности, хоть какого-то вздоха, сделанного невовремя. Свободы. Маленькой. Такой, что в ладонях уместится, но и такой, что может обнять. С ним бы встретиться, поговорить, наобещать с три короба, и после сразу пожалеть, что не следит за помелом. Нет у нее столько мозгов, чтобы за каждое слово отвечать, каждый трудный шаг делать ровно из первой позиции. Ни стойкости, ни трезвости ума, ни ловкости рук, ничего из того, что можно было бы отщипнуть для пользы. В себя это вобрал Силко, и ни каплей, мерзавец, не поделился. Ей оно все нужнее, чем ему. Ей цвести, ему гнить — так было предрешено, сколько бы ни выдавай они оба черное за белое, а белое за черное.       Хорошая выдается постановка, да только закономерно подходит к концу. Скоро опустят кулисы, актеры, на сцене играющие самые свои гениальные роли, разъедутся по домам, к скучным семьям, в их скучные жизни. Продолжать наводить марафет, во все добавлять, как соль, сладкую фальш, пока она не станет уж совсем скрипеть на зубах.       Переступить через себя. Решиться, найти его, пока руку на ужинах целует другой. Не менее статный, конечно, и даже более уважаемый. С таким не стыдно целоваться на людях, держаться за руки, смотреть, как в далекие дали уплывают корабли, никогда не оборачиваться на Заун, словно там проблем нет. И мать Кассандре упорно твердит, что раз не нравится, не откликается в душе, все отмени, на все плюнь, забрось, появится обязательно следующий, от которого сердце торкнет, но даже ждать, пока солнце выйдет из-за туч, не хочется. Наказать себя за излишнюю наивность и глупость, приструнить, кнутом, как прыткую лошадь. Загнать в угол и из него, без шанса выбраться, делать, что должна, даже дрожащими руками и выпученными глазами.       И почему-то первым долгом кажется попрощаться с ним. Ну должно же воздаться за то, что не решилась, как хочет, разойтись молча, оставив шанс, якорь на какое-то будущее? Да какое с ним, черт возьми, будущее… Попечители нервно перешептываются, что скоро его с революционными настроениями и воплями про какое-то там неравенство выпнут к чертовой матери обратно в Заун. И тогда все, каждая ниточка, каждые знакомые глаза, все станет вражеской меткой. Странное, конечно, положение — ни там, ни здесь не пригодился. Только идиотке из дома Кирамманов. Приволокла, приласкала, обогрела, и только чтобы самой остаться на растерзание тем гиенам, от которых пряталась за его плечами. А Силко куда-то на затворки, в которые она не рискнет спуститься — ее же там убьют сразу. В Пилтовере хотя бы медленно. Может, и раны успеют затянуться, и кожа покроется рубцами так, чтобы не доставлять проблем от тесных тактильных контактов, и те сантиметры, к которым он прикасался, останутся ей навсегда. Как память самая дорогая. Ласточка затеряется на дне шкатулки с украшениями, а зонтик больше будет некому держать. Возмужает — как бы этого не хотела.       Найти Силко, когда он того не хочет, то еще испытание. Обойти по каким-то канавам, подобраться к реке, споткнуться раз двадцать, изорвать и испачкать подол, так, что даже домой возвращаться будет стыдно. Где-то недалеко пристань, на которой он учил ее стрелять. Подгнившими листьями эти моменты закручивает собой ветер, со свистом прогоняя их по голове. В груди разгорается гнев, не на него, не на родню, даже не на тех, кто построил мост между их домами, а на саму себя. Просто не стоило подбираться так близко, чтобы сейчас не ходить кругами подле очевидного решения. Предать его — значит предать себя, но разве это предательство, если все, что Кассандра делает — покорно бездействует? По привычке, прикидывается, что клетка заперта. Никогда ведь не проверяла, хватит ли духу немного приоткрыть дверцу.       На пристани, как всегда сгорбленный и с собранными в пучок волосами. Кассандре всегда хочется их распустить, разворошить, и сейчас чуть не тянется к его макушке, но вспоминает — он очень не любит, когда его трогают со спины. Уже элементарное стирается. Отдает в груди вибрацией, как от тупого удара, разрезает плотный морозный воздух, в котором прямо так морось облачается в снежинки, как ножом, ее резкий выдох. Силко не оборачивается, ровным тоном обращается к ней:       — Садись, — стелит рядом с собой какое-то покрывало. Как будто ждал ее и она наконец пришла. Но ни в коем случае не должна догадаться, что ее ждали. Правда, все равно каким-то чудом расплывается в улыбке. Не нервной — умиротворенной.       — Не стоит.       — Не хочешь опускаться до моего уровня, Кэсс? — Силко за словом в карман не лезет, а Кассандре Кирамман такие речи сейчас некстати. Он спрашивает это, словно мальчишка под одеялом рассказывает страшилку. Смеется над ней, видит насквозь, чего боится, возможно, даже слышит, как клокочет в груди сердце беспокойное, точно снегирь на ветке прямо над ними.       — Не в этом дело…       — В этом. Я все понимаю, — он стряхивает трубку прямо в воду, все еще не удостоив Кэсс своего взгляда. И болтает отстраненно очень, как не с ней — обращается к воде мутной с ледяной коркой, к птицам, к тонким и оголенным веткам, но не к ней точно. Возможно, хочет докричаться до себя. По своему короткому имени, — И ты пришла прощаться, чтобы до конца жизни не возиться с тем, что так некрасиво поступила.       — Да, — а что толку прятаться от него? Силко ее видел и зарыданной, и смеющейся до боли в животе, пьяной, слишком трезвой, собранной до напряжения, летящей куда-то прочь на огромной скорости, так и застывшей в утробном ужасе перед какой-то уж больно легко решаемой мелочью. Всякой. И лживой, наверное, тоже. Ему-то что, раскалывает ее, как бельчонок орехи — у них обоих щель между зубами, так даже удобнее.       Он встает, одним движением, не медля. Или Кассандра так надолго закрывает глаза, что не замечает его постпенных шагов, разгибаний. Не замечает и того, как сама по-детски утыкается ему в грудь, и кажется, боится просить утешения слезами, скулением, как раньше работало. Сейчас ни одна шестеренка в полетевшем к чертовой матери механизме не идет в ту сторону, в которую должна. Его не прогнать, не вытравить, он как рыбку на крючок поймал и притянул к себе по леске — с разорванной губой и без воздуха Кассандра не может действовать по плану. Хотя, лучше сдаться, признать, что план такой и был. Признать поражение и позволить вражеской стороне разобраться с ней по заслугам.       Силко только поглаживает по спине, наслаждается едва уловимыми нотками лемонграсса на ее коже, похоже, за ушами, куда она всегда наносит масло. И правда саднит что-то до боли, ран изнутри касается солоная вода, ее так не хочется никому отдавать, и уже не кажется, а уверенно знается, что никому больше так много, как ей, не достанется. Она не горький опыт, не предательница, изначально неверный выбор, ошибка в идеальной формуле, недочет, который вскрылся только при решении задачи до последнего. И ответы не сходятся, идут по соседним, но разным радиоволнам, не попадают в нужные частоты, даже если передают сообщения друг другу.       — Так будет лучше. Не маленькая, сама понимаешь, — чтобы не расстроить ее уже своим нервным смешком, Силко мажет губами по лбу, делает вид, что очень хочет поцеловать. И правда хочет. Но если станет — уже точно не сможет привыкнуть к ее отсутствию в своих объятиях. Привязанный, точно цепной пес, но даже если бросить в лесу, привязанным к дереву — никуда не денется. Стал бы покорно ждать хозяйку… Только вот одно оговорка. Самому хочется поскорее уйти. Не дать капкану захлопнуться, пока Кэсс только того и ждет. Зачем давать наесться вдоволь перед голодным годом?       Запах табака с бренди от него — раздражает. Совсем-совсем чужой, если верить заученным фразам в своей голове. Незнакомый, совсем враг, ничуть не мирный, постоянно в какой-то борьбе, в раздрае, пока Кассандра только и делает, что прячется в миру от пристальных взглядов и непомерного интереса, как заложница. И так должно быть, было изначально, но почему тогда глаза так распирает жаром и пульсацией, а голова от мыслей вот-вот взорвется? И пальцы белеют без всяких рукавиц на холоде, только чтобы не выпустить Силко раньше времени из своих объятий. Пусть слушается. Так и должно быть. Так за нее решили. Так до нее решили.       — Я буду скучать, — бросает он совсем не от желания ей угодить, подчиниться, заполнить тишину своим громогласным заявлением, которое он выдавливает без всякого «грязного» акцента. Точно измывается. Знает, чего так она хотела, и только сейчас это все отдает. Без остатка. Возвращает владелице.       — Врешь, — шипит, только сильнее в него вгрызаясь, чтобы тут же резко отпустить. Отбросить. Довериться себе, проверить, не заперта ли дверь в клетку. Своим взглядом стучится в его глаза. Ответа нет. А он не видит в ее хоть немного тепла. Такого нужного, как написали бы в прессе — дефицитного.       — Все может быть, — от нее другого и не ждал.       К этому и катилось — как камень в гору. К тому, чтобы в какой-то момент с грохотом упасть, снести все на своем пути. Оставить пустырь, разделить их по разные стороны, стереть, точно записи мелом, расцарапать, как неудачные фото на пленке, чтобы не проявиться, не зависнуть в памяти, не затеряться закладкой в страницах пузатых книг. Даже имена рано или поздно распадутся на буквы, сочетание которых ни о чем не скажут. Быть может, будут друг другу обещать за глаза никогда не вспоминать, не тосковать, не жалеть о разлуке, горевать о встрече. Но Силко тоже научился врать, пока ею волей-неволей проникался. И, быть может, тоже ей врет. Но все также из наилучших, в своих картах, ориентирах и адресатах, побуждений: сберечь, укрыть, не дать никому в обиду. Даже если это значит обидеть самому.