24.08.2017

Вечер пятницы — понятие растяжимое. И очень печально(или наоборот) известное: в это волшебное время, как водится, у доблестных трудящихся пятидневки происходит больше в три, нет, в четыре раза больше, чем во все остальные дни. Летом шарм пятничных вечеров возрастал и бил все рекорды по количеству самого разного рода происшествий. Во-первых, из-за наплыва многоуважаемых (и не совсем) господ туристов, решивших остановить свой выбор на культурной столице, чтобы скоротать данные им отпускные. Во-вторых, из-за эстетов-неформалов разного рода, которые, живя моментом, спонтанно съезжались в культурную столицу, отчаянно ища вдохновения или чего ещё в этом роде. Все они в своем сплетении образовывали нескончаемый поток, облепливающий многочисленные бары Петербурга. В одной большой двухэтажной квартире на Невском две столицы — Первопрестольная и Северная — тихо вели дискуссию за бокалом красного полусладкого. — Брось. Должны же города развлекаться? — Да, Миш, должны. Я собиралась в кофейне со своим литературным клубом в четверг. – пожала плечами Саша, потягивая вино. Миша тихо вздохнул. По телевизору крутили новости: вовсю шла подготовка к чемпионату мира по футболу, который должен был состояться уже чуть меньше чем через год, летом грядущего две тысячи восемнадцатого. С работы Миша, кажется, не уходил: под глазами залегли глубокие тени, а лицо, по Сашиному экспертному мнению, сильно осунулось. Она очень боялась за Москву. С каждым днём напряжение в столичных офисах росло: многочисленные региональные и московские большие шишки, успешно упрятавшие к себе в уже растянутые после олимпиады карманы чуть больше половины выделенного на стадионы бюджета, зашевелились и начали крутиться. По старой русской традиции, сроки подгорали, и все круглосуточно и без выходных носились туда-сюда то с бумажками, то с чем ещё потяжелее. Северной столице было очень трудно понять, как при всей этой веренице событий, вгоняющих Москву в хронический стресс, он умудрялся ещё как-то функционировать, а не валиться спать на их большую кровать сразу по приезде. Может, по инерции. — Заря моя, неужели тебе совсем неинтересно, что творится в твоём городе? Когда мы были с тобой в последний раз на Рубинштейна, милая? — Рубинштейна — головная боль. Перетягивает всю мою молодёжь с музейных ночей. – усмехается Саша, переплетя тонкие пальцы на ножке бокала с красной жидкостью. На самом деле, Санкт-Петербург не то чтобы совсем не любила клубы и бары. Напротив, пригубить бокал-другой в хорошей компании — один из неплохих вариантов проведения досуга. Просто с появлением смартфонов во всеобщем доступе, да ещё и с функцией мгновенной съёмки, опровергать авторство декламируемых стихов вольного характера, отрицать споры с попавшимися под горячую руку историками и многое другое стало намного сложнее, а ещё хуже на утро было перебирать в памяти то и дело вспоминающиеся лица смертных. Впрочем, они с Мишей и правда давно никуда не выходили. Ей, как несомненно порядочному воплощению города, надлежало бы заглянуть к дражайшим сливкам общества. Разумеется, не для того, чтобы точно разбираться во всех сплетнях и знать, правда ли кое-кто из правительства оттяпал себе добрую сумму на дачу в Италии, да и чувствовать себя уверенно со своими же депутатами на перекурах между собраниями, не зная, у кого нынче какая яхта — очень сложно. А чтобы выебываться (это очень важно для города), надо все знать. А детям, особенно в нетрезвом состоянии, присуща разговорчивость… Поток здравой мысли нагло прервал Миша, ставя пустой бокал на стол. — Тебе стоит смириться с этим. Как говорил кто-то из великих — «не можешь справиться с хаосом — возглавь его». Как тебе идея проведать перетянутых с музейных ночей молодых людей и прелестных дам? Саша с улыбкой закатила глаза. Может быть, это алкоголь ударил в голову, а может, этот вечер пятницы и правда обещал быть длинным и крайне насыщенным. С коротким скрипом антикварный стул был отодвинут в сторону, позволяя девушке выйти из-за стола. Бокал с красным французским вином так и остался недопитым. — Это говорил ты. Наглаживай фрак, Михаил Юрьевич, мы идём на ассамблею. Мише два раза повторять не надо было. К тому же, он уже одет: костюм, в который он облачился сегодня с раннего утра ради очередной международной конференции, оставался на нём, правда, хват галстука был ослаблен, а пиджак покоился где-то в коридоре. Москве оставалось только пройти до порога и ждать свою благоверную. Так как вход во все рабочие чаты у Саши дома был под запретом, Миша от нечего делать уткнулся в инстаграм. Пальцы сами забрели на страничку своей благоверной. Саша, надо отметить, очень ответственно подходила к оформлению своего аккаунта; кажется, даже ответственнее, чем к отчётам иногда. К каждой выложенной фотографии прилагалась философская мысль или чья-нибудь цитата. Губы Московского тронула улыбка, когда он увидел кадр с их совместного отпуска. Разумеется, Миша его узнал — самолично выверял и выстраивал кадр раз за разом, и раз за разом Саша, видя результат, закатывала глаза. В такие моменты самой главной его проблемой становится то, что на одном снимке он обрезал ей ноги, на втором — недостаточно света, на третьем она закрыла глаза, а четвертая вообще смазалась. Саша стояла перед зеркалом, скептически оглядывая своё платье. По всем канонам современной клубной моды, струящаяся тёмно-синяя ткань доходила ровно до середины бедра, открывая вид на стройные ноги. На ум сразу пришли чёрные лабутены на высоком каблуке, купленные ими с Мишей во время его недавней рабочей поездки в Париж. Умело подведя серые глаза, Северная столица уверенно взялась за темно-красную помаду. Почему бы и нет? Давно она не оставляла своих следов на Московских рубашках. С короткими волосами Саша промучилась недолго: кудри, вьющиеся от близости моря, почти не нуждались в дополнительных махинациях. Дверь открылась и Миша, услышав шаги, оторвался от телефона. Саша готова была поклясться, что его зрачки расширились. Он часто заморгал, глядя на Романову так, как будто увидел её в первый раз, будучи столетней столицей княжества. Очнулся Московский ровно в момент, когда Саша надела второй каблук. Несмотря на то, что в росте она заметно прибавила (хоть никогда и не была низкой), он всё же оставался выше. Глядя на её голые плечи и беря во внимание погоду за окном — неутешительные для августа, но характерные для Петербурга +10 — он незамедлительно накинул на неё свой пиджак. — Пойдём? – спросила Романова, заглядывая в Мишины светло-голубые глаза. Очки позволяли девушке вдобавок к синим теням, залегшим под глазами, подметить маленькие морщинки вокруг глаз. Он смотрел на неё в ответ, чуть улыбаясь, и от этого становясь ещё привлекательнее. Не сдержавшись, она потянулась к нему и, притянув ничуть ни опешившего Москву за галстук, поцеловала. Целомудренно, где-то в районе скулы. Миша заметно пободрел, но целовать в ответ не стал, наученный опытом — мало ли, вдруг прилетит за испорченный свежий макияж. Стойкая красная помада всё же частично осталась алеть на его щеке, что, впрочем, ничуть не смущало Московского. — Идём. Фары новенькой БМВ м5 в самой жирной комплектации приветливо мигнули хозяину в сумерках. Помогая Саше залезть на переднее сиденье автомобиля, он всё же наклонился, и, не отводя взгляда от благоверной, галантно поцеловал её руку. Саша ответила смеющимся прищуром глаз с явно плещущейся в них ностальгией; привычку целовать перст Москва пронёс через столетия. Он прекрасно знал, что от этого жеста сердце его Северной Зари до сих пор замирает на секунду, а потом пускается вскачь. Она поёрзала на кресле и задумчиво провела рукой по его поверхности. Саша, в отличие от Миши, пристрастия к вождению не имела, хоть и обладала навыком; просто не привыкла, и после стольких-то лет разъездов с кучерами, предпочитала делегировать эту задачу личному водителю. А Мише наоборот, очень полюбилось ощущение собственного контроля над транспортным средством. Как-то раз он сказал ей, что расслабляется, когда долго куда-то едет. Может быть, поэтому Москва и сегодня приехал к ней на машине. Саша не знала точно, то ли его прикалывало стоять в московских пробках(на самом деле он так и норовит объезжать их с мигалками), то ли в своей кровной машине обжиматься перед собраниями по понедельникам возбуждало больше. Конечно, Московский не поскупился обустроить своего верного железного коня лучшей сбруей — небезызвестное «Mansory» постаралось на славу. По личному заказу Михаила Юрьевича, салон был обит белоснежной алькантара, потолок — усеян тысячами маленьких звёзд, а на ремнях оттенка слоновой кости красовался логотип ателье. Вишенкой в чинном великолепии всей этой роскоши стала пустая, чуть помятая банка энергетика и — тонкие брови Романовой неодобрительно свелись к переносице — одинокий кусочек картошки фри в красной фирменной упаковке с большой жёлтой буквой М. — Мой обед. — доверительно сообщил Московский, проследив за её взглядом, попутно заводя машину. Саша в ответ только вздохнула, пристёгивая ремень безопасности. Кажется, скоро хрупкое петербургское сердце не выдержит и она начнёт отправлять ему обеды в контейнерах голубиной почтой. — Вези нас на Рубинштейна. Сегодня забегала в офис — она проигнорировала подлетевшие светлые брови — в «облаках» этим вечером вся золотая молодёжь. День рождения у дочки председателя законодательного собрания. Москва понимающе кивнул. — Уже летим. Захлопывая дверь машины за Сашей, Миша поймал с десяток одобряющих взглядов, в большинстве своём от парней, заглядывающихся на авто с фирменными карбоновыми вставками. Один даже присвистнул, но увидев столичные номера, подуспокоился, и, буркнув что-то вроде «ох уж эти москвичи», благополучно завернул за угол. Саша и Миша под руку поднялись в одно из самых знаковых ночных заведений Петербурга. При входе грозного вида секьюрити расплылся в улыбке и пробасил: — Александра Петровна, добро пожаловать. Двери заведения распахнулись, и пара попала в смесь громкой музыки и разноцветных лучей софитов. Однако их быстро нашла приветливая хостес, к удивлению Московского, тоже признавшая Сашу. — Александра Петровна, добрый вечер! Позвольте, я проведу Вас в ВИП-зону. Содержимое ВИП-зоны отличалось разве что повышенной концентрацией золота и сотрудников клуба. Девочки самозабвенно крутились на шестах, но от внимания пары не ушла ещё и пара парней, одетых аналогично раскрепощенным танцовщицам и танцующих не менее ярко. — Александра Петровна! – раздалось откуда-то сбоку. Саша машинально развернулась и уже через пару мгновений вежливо улыбнулась. Вскоре обладательницу высокого женского голоса стало видно и Мише: экстремально короткое чёрное мини, усеянное пайетками, на ногах — колготки в крупную сетку и высокие каблуки, а образ дополнял черный смоки, идущий вразрез с гламурным пепельным блондом и невинными большими голубыми глазами. Саша что-то щебетала про юношество, как чудную пору, про цветущую молодость и даже успела что-то пожелать от себя и от лица Михаила Юрьевича (что указывало на то, что именно она — виновница торжества) , когда ему, дипломатично стоящему в сторонке, позвонил кто-то важный. Миша чуть сжал плечо Саши в предупредительном жесте, и, дождавшись её кивка, поспешно ретировался. Саша же, не смея отказывать имениннице, по крайней мере, из-за вежливости, направилась с ней к барной стойке. С крутящейся банкетки открывался неплохой вид на зал и танцпол: в уши, с легкой подачи модного приглашенного диджея, била какая-то электроника, по словам именинницы, смешанная с роком, под которую так охотно билась в экстазе молодёжь на танцполе. От произнесённого молодой девушкой названия группы у культурной столицы непроизвольно дернулся глаз. Солист пел в мелодическом миноре, кажется, что-то про супермаркет; незатейливый лейтмотив повторялся вновь и вновь с новыми мелизмами. Когда по мелодии стало ясно, что она приближается к припеву, в глазах именинницы загорелся огонёк, она поспешно извинилась и резковатой походкой удалилась в сторону танцпола, а Саша осталась сидеть за барной стойкой одна. Решив остановить свой выбор на демократичном шампанском, она снова устремила взгляд на толпу. Было что-то завораживающее в том, чтобы смотреть, как дети тех, с кем она регулярно видится на работе, тех, чей тандем решает судьбу города, области и округа, важных шишек, тех, кто в перерывах между собраниями соревнуется, у чьих детей круче зарубежные программы образований, отрываются в клубе под синти-панк с сомнительными текстами. Шарики шампанского приятно холодили язык, а танцевать… Танцевать хотелось всё больше. Мир вокруг принял красочные очертания, а басы энергичной мелодии проникали под кожу, маня танцевать. Девушка — её, кажется, звали Алисой или… Алёной — вернулась к ней и, взяв Александру за руку, потащила на танцпол, что-то приговаривая, но её слова тонули в шуме музыки. Саша не сопротивлялась. Вдруг стало очень весело; движения давались легко, тонкие руки поднимались выше, выше… Одна мелодия сменяла другую. Санкт-Петербург беззаботно двигалась в такт музыке, не забывая время от времени заводить короткие разговоры с узнавшими её людьми. Почувствовав жажду (а самое главное — узнав, что её интересует), девушка направилась к бару. В душе потеплело, когда она увидела за барной стойкой фигуру, сидящую к ней спиной. Эту спину она узнает из тысячи хотя бы по той причине (Романова готова поклясться), что ни у кого в этом клубе нет такой охуительно красивой спины. Поэтому, подобравшись поближе, она прижалась к Мише сзади и закрыла его глаза ладошками. Романова ощутила, как спина Московского рефлекторно напряглась, а потом расслабилась, узнав родные прикосновения. — Что им от тебя надо было так долго? – Северная столица наклонилась ближе к благоверному, хищно кладя руки на плечи Московского. Миша откинул голову назад, чтобы укоризненно посмотреть Саше в глаза. — Заря моя, если ты уже пила без меня, то я обиделся. Петербург лишь пожала плечами, демонстрируя высший пилотаж координации — игриво тыкнув Московского в кончик носа. — Мой милый, ты поразительно обидчив для твоего почтенного возраста. И Романова, вкрадчиво обойдя Москву, без всякого стеснения забралась на него, пристраиваясь на крепкой груди. — Я так тебя люблю, Миша, ты знаешь… – призналась Саша, откровенно ластясь. Миша не разобрал точно, что сказала Сашенька, но её полумурчание отозвалось вибрацией где-то глубоко внутри. Рука почти машинально ложится на Сашу, укрывая её от остального мира. Несмотря на обстановку, нещадно бьющую по всем органам восприятия, Московскому стало очень спокойно. Нетрезвая Саша льнёт к нему, слабо улыбаясь и прижимаясь сильнее. Миша и сам уже был готов блаженно прикрыть глаза и дать своему организму уйти на заслуженный перекур прямо здесь, за барной стойкой в шумном клубе, но Сашу вдруг дёрнуло так, что он сам чуть не подлетел. — Что случилось? – хмурит брови Миша. Саша смотрит на него восторженными, широко распахнутыми глазами. — Мы должны сфоткаться! – торжественно объявляет Романова, уже залезая в клатч за телефоном. Мише остаётся только вздохнуть, мысленно сетуя на переменчивость настроения Северной столицы. Ловкие тонкие пальцы умело притянули его за галстук, втаскивая в кадр. Миша чуть улыбнулся, смотря в экран телефона и видя, как Петербург беззаботно кривляется на камеру. Спустя несколько снимков, просмотренных Сашей и одобренных ею же, светлую голову Романовой озаряет ещё одна мысль. — Выложу в инсту. Пусть все знают, что мы с тобой тоже тусуемся. – деловито резюмировала Саша, удивительно ловко бегая пальцами по экрану. Указательный палец вдруг замер, а глаза сощурились, что свидетельствовало о наличии у Петербурга глубокого мыслительного процесса. — Миш. — Да, Зорюшка? — А как фотку подписать? — Коротко и ясно, – Москва усмехнулся, явно прикидывая варианты. — Пусть будет одно-два слова, но броские и понятные. — О! – Саша почти подпрыгнула на месте — Вечер пятницы! – и принялась старательно печатать. Пальцы, правда, не выдержав нагрузки, заплетались, лишь изредка попадая на нужные клавиши. Москва, наблюдая за её попытками, всё же сжалился и аккуратно забрал телефон. — Дай мне, я напишу. Когда шаблон публикации вернулся в руки Романовой, она незамедлительно ткнула «опубликовать», и, с чувством выполненного долга, потащила Московского на танцпол. Миша двигается неловко, устало, но при виде Саши, то и дело заигрывающе ведущей обнаженными плечами, как-то оживляется и продолжает переступать с ноги на ногу, но уже в ритм музыки. Из «облаков» они выходят уже далеко за полночь. Точнее, как выходят — выходит Миша, а Саша удобно разместилась у него на руках, продолжая доказывать что-то сквозь сон. Миша уверен, что многое упустит, если к утру забудет напомнить, с каким жаром она доказывала студенту-искусствоведу, что знакома с Серовым лично (мало того, она даже имела честь позировать для его полотен!), а на вопрос, сохранились ли они, с плохо скрываемым презрением начала лекцию о большевиках и их отношении к искусству. В машине Саша нагло кладет голову Москве на колени, гибко устраиваясь в салоне автомобиля. Удовлетворённое сопение слышится спустя минуту-две, и Миша ведет машину аккуратно, стараясь лишний раз не дёргаться, дабы не потревожить чуткий сон Северной столицы. Августовскую ночную тишину нельзя назвать идеальной, особенно если ты живёшь в Санкт-Петербурге. Всем нужно оторваться как следует, перед тем как новый учебный год вступит в свои права, и поэтому в монотонные трели сверчков периодически встревает либо проезжающий мотоциклист, либо пьяный прохожий, отчего-то решивший, что у него есть талант к пению, либо громкая стайка подростков. Саша спала преспокойно, мерно дыша и изредка слабо подергивая ножкой. Петербург очнулась только когда ключи повернулись в замочной скважине, запирая квартиру на ночь. Сонно протерев глаза и с явным неудовлетворением обнаруживая на них остатки косметики, она, невнятно бормоча «нет, так дело не пойдёт», на заплетающихся ногах направилась в ванную. Дорогое платье так и остаётся лежать на кафельном полу, когда у Саши в голове все цели и мечты померкли на фоне одной — добраться до кровати прежде, чем упасть в объятия Морфея. Она на секунду-другую замирает в дверях их спальни, когда перед её взором предстает Миша, лениво стягивающий с себя рубашку из последних сил. Он даже не дёрнулся, когда рядом тихо опустилась Саша, помогая победить пуговицы на рубашке, и, наконец, стащить её полностью, чтобы наконец предать забвению на эту ночь. Миша, кажется, вырубился сразу же, стоило его голове коснуться подушки (а может быть и раньше). Саша же задремала минутой позже. Её, в свою очередь, очень умилил спящий Московский, и она, не удержавшись, наклонилась и поцеловала его в складку между бровей, которая исчезла, стоило губам её коснуться. Удовлетворённая, она поспешила скатать себе кокон из своего одеяла и, наконец, забыться долгим и спокойным сном.