Когда не все дома...

Художник может быть один, А человек - никак © Эдмунд ждал каждый свой день рождения также как ждёт приговорённый к казни день когда его поведут на казнь. И дело было вовсе не в самом дне – день был хороший, часто тёплый и ясный. И дело было даже не в том что он становился на год старше – Эдмунд к этому привык, главное душой не стареть… Нет. Его не устраивало то как себя вели члены его семьи в этот день. В обычные дни они домочадцы как домочадцы, дети как дети, внуки как внуки, бывшая жена как бывшая жена, Марат как Марат. Но двадцать шестого и двадцать седьмого на них словно какой-то морок находил и они в каком-то садистском рвении обязательно презентовали главе семейства что-то грандиозное, величественное и нелепое одновременно, вгонявшее главу семейства в ступор. И можно хоть умолять, хоть на колени падать, хватать родственников за щиколотки и слёзно молить – бесполезно. В том году Марат сорвал его с постели в шесть утра и повёз куда-то в поля Ленинградской области – семья дарила ему полёт на воздушном шаре. С тех пор у Шклярского развилась аэрофобия в лёгкой степени и отвращение к воздушным шарам. Два года назад он решил переждать день рождения на даче, надеясь что тут его грандиозные сюрпризы не достанут, но он недооценил порыв своей семьи. В семь утра его разбудил дробный цокот копыт. К воротам подъехала роскошная карета, запряженная четвёркой вороных коней, с кучером на козлах и двумя лакеями в зелёных ливреях. Посыл подарка был «Почувствуй, папа, себя Золушкой». Но сюрприз трёхлетней давности его просто убил. Вернувшись с гастролей он получил приглашение от зятя приехать к нему на загородный участок. Шклярский обрадовался, но радовался недолго – ровно до того момента пока он не вышел из машины и не увидел сюрприз. Дети подарили ему статую его самого, полностью сделанную из его любимого десерта тирамису, с сыром маскарпоне внутри, украшенную марципанами. Кошмар диабетика. Она, эта статуя через полтора часа растаяла и рухнула, залив сыром маскарпоне весь участок… Приближающийся очередной свой день рождения Эд ждал с содроганием, но всё же теплилась Надежда в огромной душе Маэстро: Пикник в этот день собирался дать концерт в Калининграде, так что возможно его пронесёт и будет без грандиозно-нелепых подарков, которые он, честно говоря, не хотел и даже не собирался хотеть. А ведь он хотел всегда день рождения чтобы всего было по чуть-чуть: утром чуть тишины, днём чуть нежности, вечером чуть алкоголя, а ночью чуть любви. Но кто из семьи его слушает? Главное чтобы грандиозно, шикарно и сногсшибательно. Чтобы именинник потерял дар речи и возможно сознание. * Каждый день рождения любимого был для Марата настоящим мозговым штурмом, посильнее обдумывания новой концертной программы. Ему хотелось Эдика удивить, поразить широтой размаха, глубиной смысла и объемом затраченных средств. Все подарки прошлых лет он считал детским лепетом: и шар и торт и коней.В этот раз нужно было что-то по-настоящему грандиозное, что-то феерически-фантастическое, чтобы Эдмунд действительно обалдел и невыбалдел до следующего года. Уже извел Корчемный свой мозг размышлениями и идеями, подключил Стаса, Алину, Галю, Антона и даже Лену, но идей, как на зло не было. И от этого хотелось самого себя придушить. Мол, какая ты редкостная падла, Марат, раз не можешь придумать подарок любимому человеку такой, чтобы он обалдел. Спросить у Эдмунда чего он желает на день рождения – это всегда бесперспективняк. Тот ответит в своей манере: «Мне ничего не нужно». Но Марат знал своего мужчину – если тот говорит «мне ничего не нужно», это значит что у Марата на него денег не хватит. За неделю до концерта Эдмунду позвонил директор Юра Чернышевский и сообщил пренеприятную новость: Калининград капут. Там всё крайне неспокойно в городе, на границе, на море и вообще лучше перебдеть, чем потом куда-нибудь влипнуть. Эдмунд согласился, но очень расстроился и решил сесть за живопись. Выводя на холсте очередной придуманный образ он то и дело поглядывал на своё Солнце: что он задумал? Марат был кроток, тих и почти невидим. Это Маэстро и напрягало. Опять придумал очередную грандиозную нелепость… Время скукоживалось с каждой минутой, до дня «Икс» оставалось всё меньше времени. И наконец, рано утром двадцать третьего, за три дня до праздника, Марат придумал. Аккуратно, чтобы не разбудить грядущего именинника, он встал с постели, натянул портки и бешеной вшой выскочил из квартиры, прыгнул в тачку и помчался к Стасу – делиться идеей… Двадцать четвёртое сентября, утро. Эдмунд проснулся рано, повернулся на другой бок и не открывая глаз протянул руку, обнимая лежащего рядом с ним. - Солнце, который час? – сонно спросил он. Но рука упала не на тёплое тело, а на холодную подушку. Эд тут же выпрыгнул из постсонного состояния, приподнялся на локте. Марата рядом не было, его часть постели была пуста и заправлена. - Мог бы и меня разбудить, - пробурчал Маэстро, вставая. Запахнув задравшийся край домашней футболки он прошёл на кухню, думая что его Солнце уже кашеварит завтрак. На кухне его встретило лишь приоткрытое окно. - Марат? Ты дома? А в ответ – тишина. Эд лишь повёл плечами и включил кофеварку. - Уже умайнул куда-то… Позавтракав и посмотрев передачу о здоровье, Маэстро занялся мелкими делами по дому и не заметил как наступил полдень. Марата всё ещё не было. Напевая «Ой, ты, Солнце, закатись…» он набрал номер своего Солнца, чтобы узнать куда оно закатилось и когда прикатится обратно. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» ответил механический женский голос. - Интересно девки пляшут, если снизу посмотреть… Это было не в стиле Маратки – отключать телефон, он всегда на связи. Эд набрал снова – результат тот же. Эд перезагрузил телефон и снова позвонил. Недоступен. Эд вытащил симку, вставил обратно и снова набрал. Недоступен. Эд снова проверил номер. Всё верно – номер Марата. Набрал. Результат тот же. Эд почувствовал как там где бьётся сердце начинает колоть мелкой иголочкой. Отмахнув от себя мрачные мысли он набрал номер сына. «Аппарат абонента выключен…». Недоступна была и дочь. Вот тут Эдмунду стало не до смеха. Он начал остервенело звонить всем кто входил в папку «Родные»: сыну, дочке, зятю, снохе, Марату, снова сыну… Все были недоступны. И Лена тоже. Спокойствие и хладнокровие, чем и славился господин Шклярский разбилось об этот бездушный голос, сообщающий что все дорогие ему люди недоступны. Эд заметался по квартире. Зачем-то схватил стоящий на высоком пьедестале бутафорский подсвечник и вместе с ним заглянул в подсобку, заглянул под кровать, отворил двери шкафа и быстро пересчитал все вещи. Маэстро растерялся. Рационально мыслящий мозг сломался и посылал мысли одна кошмарнее другой: пропали, исчезли, убили. Движения Шклярского – хаотичные и резкие показывали что холодный и эмоционально стабильный лидер Пикника превратился в зверя, которого загнали в клетку из собственных стен. Он прислушивался к каждому шороху, вдруг вот-вот щелкнет замок, откроется дверь и всё это будет позади… Он замирал и прислушивался, но слышал лишь собственное сердцебиение запыхавшегося кролика. Иголки кололи грудь всё сильнее, всё больнее. Идеальная ткань мыслей превратилась в рубленное и рваное месиво: дверь-окно-шкаф-подсобка-кухня-телефон-набрать-недоступен-недоступен-недоступен… Двадцать четвёртое сентября, день. Эд смог дозвониться директору группы Юре. - Я никому не м-могу дозвониться, Юр. Что случилось? - Успокойся, всё хорошо, - монотонно твердил Чернышевский, - проблемы со связью и всё. Не накручивай, это не в твоём стиле. Я вечером перезвоню. Всё, давай. От разговора с директором не стало легче. Эд решил что не будет сидеть сложа руки. Наспех одевшись он взял телефон и выбежал на улицу, набирая такси. Не может быть проблемы со связью: до такси он дозвонился, а детям нет. Весь остаток дня лидер Пикника метался по городу, как мечется попавший в сачок мотылёк. Но никто, никто, ни друзья, ни знакомые не знали куда исчезли все его родные, близкие и любимый человек. Двадцать четвёртое сентября, вечер. Он вернулся домой когда уже стало темнеть. Вбежал в квартиру и снова окликнул любимого. Ему отозвался только ветер, запутавшийся в тонких тюлях кухни. Телефон доживал последние проценты зарядки, а недоступен уже казалось без пауз звучит в голове. Эд вздохнул и попытался снова успокоиться. Но не получалось, это какой-то бред, безумие, сюр… Его семья не могла вот так оставить его одного. И Марат особенно. Здесь что-то не так, что-то, чего Эд не мог понять, не мог ухватить. Он сел на диван, прям в куртке, не снимая обуви и закрыл руками глаза. Как он не старался не мог отогнать ужасные картинки, которые ему любезно подсовывал не привыкший к такому уровню адреналина разум – и одна страшней другой. Телефон разрядился и уснул. Эд поставил его на подзарядку, а сам, почти не раздеваясь упал на кровать и уткнулся лицом в подушку на которой спал Марат. Может если поспать всё образуется и вернётся на круги своя и все – Марат, семья, дети, внуки – снова будут рядом? Эд смотрел в потолок, слушал как колотится с бешеной скоростью его сердце и вдруг вспомнился ему момент из жизни, который он пытается забыть уже тридцать с лишним лет. Лето. Дача. Безоблачное небо. Быстрая речка, протекающая за их домиком. Бурный поток и тонущая пятилетняя Алина. Её истошный крик «Мама! Папа!», пролетевший над окрестностью ещё почти два года у него и Лены звенел в ушах. Редкий пловец-чемпион доплывет до середины реки за полторы секунды, а вот отец, спасающий свою дочь, сделал это, не моргнув глазом. Эд попробовал уснуть и ему сразу приснилось как он не успел доплыть до дочери и водный вихрь вырвал её у него из рук и сомкнул в своей утробе. Шклярский проснулся весь в холодном поту, не понимая где он, в том страшном прошлом или в непонятном настоящем. Двадцать пятое сентября, утро. На часах ярким бельмом светилось 4:15. Эдмунд сидел, обняв колени руками и смотрел перед собой в пустоту. Первая волна паники схлынула, пришла мрачная апатия и желание делать только одно: ничего не делать. Через десять минут Эд рухнул в вязкий и густой сон. Когда он проснулся на часах светилось 9:12. Всё остальное было по-прежнему: пустая квартира и недоступен в ответ на каждый звонок. Эд уже не мог слышать этот бездушный голос. Но паники не было, вновь на своё законное место возвращалось здравое рассуждение, а не панический сумбур. Подобравшись, Эдмунд снова затыкал пальцами в телефон. Больницы, морги, морги, больницы. - Станислав Эдмундович. Эд-мун-до-вич… Да, 1986-го года рождения… Нет такого? Хорошо, спасибо… Корчемный… Корчемный Марат Александрович… Нет такого? Ясно, спасибо… Через полчаса от спокойствия снова ничего не осталось. Бросив несчастный гаджет на пол, Эд впился пальцами в собственные волосы. Что же за безумие? Что это за кошмар наяву? Двадцать пятое сентября, день. Ближе к двенадцати часам уже второго дня Эдмунд набрал Лёню, от безысходности. - Привет, Эдьк, как дела? Услышав голос старого товарища Эда словно прорвало – он заговорил быстро, напористо, задыхаясь от подступающего к горлу страха. Барабанщик слушал молча и в какой-то момент просто грубо прервал друга: - Так, хорош! Я ни черта не понял, кто пропал, куда пропал. Ты чего распетушился, а? - Что значит «распетушился», Лёнь!?- заорал Эд в телефон, будто пытался докричаться до приятеля без гаджета. – У меня семья пропала, я сутки не могу до них дозвониться. Ты считаешь я должен, это самое, радоваться? - Да-а! – воскликнул Кирнос. – Чего ты разжопился? Они может где-то отдыхают от тебя, а ты тут устроил плач целки. Придут, не ссы. Ебани чего-нибудь покрепче и угомонись. Тоже мне, трагедия… Разговор с Лёней заставил Эдмунда впервые за сутки серьёзно по-настоящему задуматься. А что если и так? Да и совет «ебани и успокойся» звучал разумно. Эх, Лёнька, Лёнька… Не один пуд соли они вместе сожрали, а он никогда не впадал в уныние, находя выход из всяких серьёзных ситуаций. Это у него настоящий холодный рассудок, а не у Шклярского… В поисках чего-то покрепче Эдмунд открыл шкафчик из тёмного стекла, наугад достал первую бутыль. Откупорил пробку и налил полный стакан какой-то мутно-коричневой жижи. Выпил залпом. Снова налил. Рассудил по-русски трезво. В словах Лёни было рациональное зерно, но почему так, почему сразу, резко, отключив телефон? За что они так с ним? И Марат… Нет, нет, он не мог просто так уехать и не сказать ему, только не его Солнце… Под третий стакан Эдмунд принялся вспоминать где он в последнее время накосячил и перед кем. Как на зло, ничего не вспоминалось. Он никого не обидел, ни детей, ни внуков, со всеми спокойно и вежливо, маленьким любую игрушку, любую вкусняшку. И Лена! Да, они разошлись, но он остались добрыми приятелями. Это бред! Так не бывает! Выпив ещё немного, Эд собрал волю в кулак и решил идти в полицию. В дежурной части в белой стеклянной будке сидела скучающая девушка в форме и длинным пальчиком в красном лаке листала ленту соцсети. Эдмунд двумя пальцами постучал по стеклу: - Здравствуйте, у меня семья пропала. Сын, дочь, жена, уже сутки не отвечают. Она оторвалась от телефона с неохотой. - Заявление хотите подать? - в голосе одно равнодушие. - Нет, я хочу чтобы их нашли. Сейчас же. Девушка посмотрела на Шклярского красивыми, но совершенно бездушными, пустыми глазами. Она была совсем не интеллигентной – его не узнала. - Через три дня приходите, будем искать, - протянула она. - Как через три дня? А если с ними что-то случилось? - Через три дня, - повторила девица с нажимом, почувствовав что от этого дёрганного мужчины сильно разит алкоголем. Эдмунд решил не спорить хоть и с пензельмушной, но всё таки властью, и развернувшись, слегка покачиваясь, вышел из участка. Он почувствовал что одиночество вконец сжало его, как в тиски. В воздухе пахло привычной сыростью, над Петербургом висело тяжёлое серое небо. Эд шёл, спрятав лицо в ворот куртки и прокручивал в голове эти сутки. Он даже не заметил как параллельно ему по дороге летит внедорожник. Плесь! - и холодная грязная волна из-под колёс авто вылетела и окатила его с ног до головы. Автомобиль, не сбавляя, скрылось за углом. Эд замер посреди тротуара, ощущая как холодная вода затекает за шиворот. Но он был настолько морально опустошён, что даже ничего не сказал, а просто пошёл дальше, не разбирая дороги. Двадцать пятое сентября, вечер. Родной дом встретил пустотой и тишиной. Эд сбросил мокрую куртку и посмотрел на себя в зеркало – по ту сторону стекла на него смотрел человек с мокрыми волосами, грязными подтеками на лице и тяжёлым, злым взглядом. Тихо подсвечивался стоящий на зарядке телефон. Эдмунд взял его в руки. Пусто. Ни сообщений. Ни звонков. Эд сунул гаджет в карман, вынул, снова посмотрел. Ничего. Он сел на диван, уперев локти в колени. Поднявшийся ветер за окном и стук ветки дерева в стекло напоминали ему что он до сих пор ещё часть этого мира. Но почему-то в этом мире больше нет тех кого он любит… Он встал и прошелся по квартире. Посмотрел в окно. Погода испортилась мгновенно – тяжёлое небо склонилось совсем низко над городом и лило на него дождь будто из ведра. Тонкие струйки воды змейками сползали по стеклу. Вдруг сверкнула молния, ослепив на миг, и почти сразу громыхнул гром. Эд отшатнулся от окна и быстро задернул шторы. Он с детства не любил грозу, она казалась ему разрушительной силой против него – мелкой блошки. Если бы рядом был Марат, он бы сразу обнял Эдмунда за плечи, согревая своим теплом и тихо б прошептал: «Я здесь, не бойся». Но Марата рядом не было. Никого не было. Да ещё и природа будто говорила Шклярскому: «Не жди ничего хорошего». С новым блеском молнии Эда поразила догадка: ДАЧА! Ах он – старый тупица! Наверняка родные на даче и не отвечают на звонки потому что снова перебои со связью. Эдмунд тут же оделся, взял телефон и выбежал на улицу. Пока он ждал такси успел промокнуть до нитки, в кроссовках хлюпала вода, джинсы прилипли к ногам, но он совершенно этого не замечал. Рассматривая смазанные пейзажи города из окна блаблакара Шклярский изо всех сил пытался представить что вся его семья сейчас на даче. Внуки бегают по дому, женщины нарезают овощи и колбасы на стол, а его Солнце сидит у камина, укрытый пледом и пьет вино. От собственных придуманных картинок стало спокойно и даже сердечная боль чуть стихла. Машина свернула на знакомую грунтовую дорогу. Остаток пути Шклярский прошёл пешком и чем ближе подходил к даче, тем тяжелее становилось на душе. Света в доме не было. На веранде все было также, как он и оставил неделю назад. Эдмунд поднялся на крыльцо, постучал, затем достал ключ и открыл дверь. Внутри было также как и у него в квартире – темно, пусто и холодно. Только дождь бил по крыше, да гром сотрясали землю. Эд опустился на пол у двери и понял – здесь их тоже нет… … Такси до него ехало почти полчаса. Водитель сквозь зубы процедил что-то про «грязь по колени» и молча повёз его обратно в Питер. Дождь прекратился в тот момент когда такси подъехало к подъезду. В квартире стало, кажется, ещё темнее и ещё мрачнее. Родные стены его добивали. Мысль про дачу наполнило его сердце надеждой, но она не оправдалась и осталась лишь зияющая пустота в душе, ком в горле, а в голове – гул, подобный шуму ветра, только более тягостный. Замотавшись в одеяло, Эдмунд упал на диван и молча уставился в одну точку. Он лежал неподвижно и сам не понял как уснул. Сон был неровный, с внезапными пробуждениями и зависаниям между явью и сновидениями. Двадцать шестое сентября, утро. В десять утра над ухом проговорил до боли знакомый голос: - Эдик! Спишь? Сначала Эдмунду показалось что это часть сна – правдоподобная и слишком настоящая. В нос ударил знакомый запах духов – их использует Марат уже несколько лет подряд. Эд распахнул глаза – напротив дивана стоял Марат. И непонятно – то ли морок, то ли сон, то ли баловство его расхристанного разума. Эдмунд вскочил на ноги, уставившись на блондина. Неужели это…явь? Он медленно поднялся на ноги, не сводя с блондина взгляд. Корчемный увидел испуганное и растерянное лицо любимого и сам стушевался: - Что с тобой? Все страхи, кошмары, образы последних двух суток сплелись в голове в безумный вихрь и взорвались. Эдмунд подошёл совсем близко к Марату, чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего, а затем вдруг…залепил блондину хлёсткую пощёчину. - ПОДОНОК!! Слово вырвалось как крик отчаяния. И будто испугавшись того что сделал он сразу прижал ладони ко рту. Его била мелкая дрожь. Маэстро был в шаге от истерики. От удара Марат сжался, в глазах цвета чистой воды промелькнули за секунду страх, боль и раскаяние. - Ты прав…- прошептал от обречённо,- прости… Стас говорил мне, что не надо тебя так резко пугать. Но я думал… - Что? Что ты думал? – заорал Шклярский и вцепился пальцами в куртку блондина. – Марат, я с ума схожу, я никому дозвониться не могу, я в полицию ходил, я Лёньку подорвал… Ты вообще в своём уме!? Ты…ты… Отшатнувшись от Марата Эдмунд рухнул на диван и закрыл руками лицо. Голос сорвался, тело вмиг ослабло. Потеряв равновесие он рухнул на диван и спрятал лицо в ладони. Плечи музыканта тряслись, он готов был просто разрыдаться. У Корчемного защемило в груди от этого зрелища. Критики часто называют Эдмунда человеком «холодным», «бездушным», «который никого не любит и ничего не чувствует». Вот бы привести их сейчас да показать им этого «бездушного» человека. Марат сжал кулаки и аккуратно сел рядом. Несмело, извиняясь, положил руки ему на плечи и слегка притянул к себе. Эд сначала напрягся, даже попытался оттолкнуть мужчину от себя, но через секунду перестал сопротивляться, обмяк и в ответ вцепился в Марата сильной хваткой, как вцепляется тонущий человек в брошенную ему соломинку. - Прости меня, прости…- прошептал Марат, ощущая тепло его тела. Эд резко отпрянул, посмотрел на возлюбленного. В глазах Маэстро горели красные огни ярости. - Где все?.. Марат, где мои дети?? – почти прокричал он. - Тише, тише… Успокойся, прошу. Я отвезу тебя к ним. Давай ты успокоишься, умоешься и поедем к твоей семье. Эд резко встал и направился в ванну. Марат покорно дожидался его, сидя всё в покаянно-виноватой позе. Как лучше же хотел… Подарить человеку, у которого всё есть, пару дней спокойствия и тишины. В его фантазии всё должно было быть так: Эд в одиночестве занимается творчеством, а в итоге Марат застал человека на краю помешательства. Эдмунд вышел из ванны через десять минут. Корчемный сидел всё в той же позе, низко склонив голову, похожий на преступника в зале суда. Он боялся услышать приговор, который точно будет суровым. - Поехали! – громко скомандовал Эдмунд, не глядя на блондина. Только этот окрик заставил Марата очнуться. Вдвоём они вышли из квартиры и сели в авто басиста. Эдмунду, казалось, было совсем всё равно куда они едут, из него словно выкачали все эмоции, оставив лишь внешнюю оболочку вновь холодного собранного Маэстро и неизвестно что там творится у него в душе. Марат молчал, бросал боязливые взгляды на любимого на пассажирском кресле. Вдохнув полную грудь воздуха он попытался заговорить: - Эдик… - Помолчи! – ответил Эдмунд. Раунд. Нокаут. Марат помолчал немного. Стыд грыз его изнутри червём. - Эдик, прости меня, пожалуйста. Всё должно было быть не так… - Марат тараторил слова на одном дыхании чтобы у Эда не было возможности вставить слово, - я хотел чтобы ты побыл один, сел, посидел… - Вот именно! Вот именно что поседел! Марат, я весь поседел когда не смог никого из вас найти! Телефоны молчат, на даче никого! Никого нет, тебя нет! - Я был…недалеко. Мы были в Луге... Прости, пожалуйста. - Куда мы едем? – спросил Эдмунд, рассматривая пейзажи Петербурга. Они явно ехали за город. - К семье, - ответил Марат. Воздух в авто искрился от напряжения между двумя мужчинами. Марату казалось что Эдмунд мечтает его задушить. Хотя и по лицу Маэстро было не понять его настроение, глаза его всё говорили за него: Маэстро был зол и растерян одновременно. И это была исключительно вина Марата. Пошутил, называется. За такие шутки у Эдмунда будут все весомые аргументы чтобы выгнать непутёвого блондина и из группы и из своей жизни. Если первое не случится – Марат был уверен – то второе могло произойти. И блондин боялся этого больше всего. - Эдик я…хотел подарить тебе немного тишины. Я думал тебе это нужно. Ни один мускул не дрогнул на аристократическом лице Эдмунда. Но внутри него бушевал шторм. - Но ты оставил меня одного, - произнёс Эд с нажимом судьи, выносящего смертельный приговор. Шёпот который громче крика. - Это значит…всё? – спросил Марат, сам не понимая что он спрашивает. Эд не успел ответить. Они приехали. Выйдя из машины Эдмунд скептически посмотрел на место, куда Корчемный его приволок. Огромный ресторанный комплекс, похожий на роскошный дворец. Навстречу им вышел лакей в красно-золотом камзоле и слегка склонил голову в приветствии. - Добрый день. Прошу вас. - Что это за цирк? – спросил Эдмунд, вопрос был адресован Марату. - Эд, поверь мне, просто пойдём внутрь. Лакей провёл их к двери. Мужчины вошли внутрь, поднялись по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой. Эд заметил что вокруг них всё блестит, сверкает, золото, хрусталь. Как во дворце короля. Эдмунд сейчас меньше всего походил на короля. Скорее на едва державшего себя в руках уставшего человека. Когда они поднялись, ещё один лакей распахнул перед ними шикарные двери. Эдмунд шагнул в зал…и замер. - СЮРПРИЗ!!! В одну секунду вокруг него оказались все. Все, кого он искал эти два страшных дня. Сын, дочь, зять, сноха, внуки, участники Пикника, Юрка, Лёнька, друзья и знакомые окружили его со всех сторон. Внуки прижались к нему, кто-то что-то говорил, кто-то бил его по спине. Перед глазами поплыл калейдоскоп родных и знакомых лиц. Не сразу до Эдмунда дошло что всё происходящее – это не сон. А с пониманием пришло и облегчение. И чувство невероятного счастья, так что слёзы выступили на глазах музыканта. И после этого сразу вспомнилось что уже 26 сентября и сегодня его день рождения. Стол ломился от яств, вокруг была настоящая толпа. На этот праздник его семья пригласила, кажется, всех. Помимо родных и близких приехали товарищи по рок-сцене, соратники по рок-клубу, однокурсники из Политеха, одноклассники, знакомые… Из Риги, минуя всё препятствия, приехала одноклассница Эдмунда, которая была в него влюблена в шестом классе. Парализованная после инсульта, на инвалидной коляске, она всё же приехала чтобы вручить своей первой детской влюблённости огромный букет цветов. Сидя в центре Г-образного стола, слушая здравицы в свою честь, пил за своё здоровье, ел, после двух голодных суток и ощущал себя счастливейшим человеком на свете. Внешне всё тот же собранный, внутри – свет и тепло. Когда апогей праздника прошёл и наступила пора самостоятельных развлечений, без показных тостов и жеманных улыбок, Эд выбрал минутку, улизнул из-за стола, за которым он играл роль главного украшения, и вышел на улицу перевести дух. Воздух был прохладный и Эдмунд пожалел что не захватил куртку. И вдруг – как по не озвученному желанию - на плечи легла его верхняя одежда. За спиной прохрипел знакомый голос: - Маэстро, не простудитесь. Маэстро не пошевелился. Тень шагнула из мрака, обогнула стоящего истуканом мужчиной и встала перед ним. Свет от фонаря оросил растерянное лицо Марата. - Эд, ну прости, пожалуйста. Я – дурак. Эдмунд искоса глянул на своё Солнце. Пьяный, расхристанный, дурной, со своеобразным понятием о том что ему – Эдмунду нужно больше всего. Но любимый. - Если б я тебя не любил, ты бы уже летел из группы и из моего дома к чёрту, - Маэстро постарался говорить серьёзно, но в конце не удержался – на губах проросла хитрющая лисья улыбка. Марат схватился за неё как за тростинку. - О! – засиял он. – Так у меня есть шанс исправиться? - Шанс есть у каждого. - И я своим воспользуюсь прям сейчас. Поехали! Эдмунд не успел ничего ответить, как Марат вцепившись в его запястье поволок его к выходу из ресторана. - Марат, да ты что! А гости, банкет?.. - Они прекрасно нажрутся без тебя. – басист со всей целеустремленностью уже вызывал такси. Сам он за руль не сядет – выпил он предостаточно для того чтобы не рисковать. Сопротивляться было бесполезно – если уж Солнце что-то решил, то он решил. Эд лишь понадеялся что Стас сможет объяснить гостям отсутствие главного виновника гулянки… * Двадцать седьмое сентября, утро. Маэстро проснулся в состоянии, которое в простонародье называется «бодун». Голова как Царь-колокол, в глотке работает цементный завод. Зачем же он вчера столько выпил? Несмотря на сушняк, Эд мог бы уверенно сказать что день рождения удался. Всё вышло как он и желал – утром немного тишины, днём – немного тепла, вечером – немного (на самом деле, много) алкоголя, ночью – немного (довольно много) любви… Чёрт, а ведь у них сегодня запись на радио! Сколько там у него есть времени на то чтобы очухаться? - Солнце, который час? – спросил Маэстро, глядя муторным взглядом в потолок. В ответ ему никто не ответил. С трудом совершив поворот головы Эдмунд увидел что рядом с ним никого, постель пуста. Да что ж это такое! - Да он издевается!! – процедил он со злостью, медленно поднимая своё неопохмелившееся, но не менее гениальное тело с мягкой постели. Медленно натянул халат, поддерживая голову, чтобы не упала (как-никак, самый важный орган для него!) он медленно прошоркал до двери и проёме столкнулся с Маратом. Точнее, с подносом, который блондин держал в руках. От удара об тело Маэстро звякнула посуда на подносе. Эд поднял голову и увидел что его Солнце зажимает в зубах длинную красную розу. - А фу, ляф офатфо! – прошамкал Марат. - Чего? - Тьфу. – Корчемный выплюнул цветок. – Я говорю, ляг обратно, я тебе щас завтрак в постель принесу. Романтика типо. Эд поморщился, недовольно буркнул: - Какая романтика, Солнце. У меня в голове траурный марш в миноре. - А потому что пить надо меньше, милый. А мне ещё вину заглаживать. Вот, видишь, я даже омлет сердечком сделал. Правда, хотел наши инициалы выложить луком, да он весь прогорел. Ты ж знаешь, я херовый повар. - Ох, - вздохнул Шклярский, - ладно уж, давай свою романтику. Эдмунд вернулся в спальню, скинул одежду и лёг обратно в постель. - Я лёг! – громко оповестил он стоящего за дверью мастера романтических сюрпризов. Марат торжественно внёс поднос и поставил его перед Маэстро, вручил ему розу, сел рядом и…замолк. Эд молча наслаждался завтраком, Марат молча на него смотрел. Вчера они от души посмеялись над «подарком» и как Эдмунд на него отреагировал. Смеялись до тех пор пока не включили телефоны и не увидели количество пропущенных звонков от Эдмунда у каждого. У Антона – 43, у Галины – 51, у Стаса – 65, у Алины – 73, у Елены – 80 и у Марата – 102. Первый пропущенный датировался утром двадцать четвёртого, последний – ранним утром двадцать шестого. Вот тогда всем стало не до смеха. Долго им ещё всем перед ним извиняться. До следующего дня рождения минимум… - Хороший вышел день рождения, - отпив из чашечки кофе констатировали Маэстро, - что ж, ещё один год прожили, можно, это самое, не переживать. И день рождения хороший и подарок отличный. - Эдик, ну прости меня, мудилу, - простонал Марат, погружая пальцы в свои взлохмаченные патлы, - я обещаю буду весь тур тебя слушать, таскать твои чемоданы, настраивать экраны с первого раза, каждый день дарить тебе зефир…и даже буду целыми днями молчать. Только прости. - Ладно, - усмехнулся Эдмунд и скосил глаза на телефон. Гаджет ежесекундно подсвечивался от новых сообщений. Семья стремилась поделиться с ним новостями. Начинался новый день. Солнце проникало сквозь занавески – уже холодное, осеннее с зыбким угасающим теплом. Рядом на кровати сидел его родное Солнце, которое (несмотря на то что дурак!) греет его постоянно. И вот даже завтрак очень вкусный приготовил. Фраза вырвалась из уст сама, неожиданно; Эд произнёс её не как Маэстро, а как счастливый человек – отец, дедушка, тот кто любим и любит. - Как хорошо когда у меня все дома…