Ошибка выжившего

На той планете тусклым было все: блеклое небо над головой, по несколько раз на дню разливавшее дождь мелкой моросью; камень брусчатки на улицах, к которому размокшей невнятной массой налипли сорванные ветром листовки и обрывки газет; серые лица людей за серыми поднятыми воротниками. Яркие всполохи неоновых вывесок отчаянно лизали мокрые стены домов — словно пытались прожечь, вплавиться ярким мазком — но мир вокруг оставался безразличным и холодным. В слабо освещенной комнатушке почти ничего было не разобрать. Ни серости этого мира, ни его звуков, ни запахов. Мрак съедал все на своем пути. И даже дрожь в пальцах казалась не дрожью, а простой игрой света и теней. Но тогда это не имело уже никакого значения — труд последних недель не был окончен и до сих пор возвышался неясными очертаниями на двух сдвинутых вместе столах. А белое покрывало, небрежно наброшенное сверху, казалось заснеженными горами с трудно достижимыми пиками, что оставались чьей-то далекой мечтой. Или же кривой диаграммой, где каждый изгиб ткани говорил то об удачах, то о бессонных и бесполезных ночах. Время еще терпело. Архив Пустоты — уже нет. За последний месяц он стал все чаще терять контроль над собственным телом. И если в самом начале все напоминало исключительную случайность, то теперь частота приступов на воображаемой линейной диаграмме уверенно устремилась куда-то вверх, угрожая стать скорее нормой, чем аномалией. По злой иронии судьбы проблемы появились с самой непредсказуемой стороны. Словно кто-то открыл томик Артура Блоха и ткнул пальцем в четвертое следствие из “закона Мерфи”, которое гласило: если четыре причины возможных неприятностей заранее устранены, то всегда найдется пятая. Пятая нашлась. Впрочем, она всегда была. Жила у всех под носом, скрытая исключительно чужой недальновидностью и, банальной до злобной обиды, “ошибкой выжившего”. И пока Архив Пустоты с методичной маниакальностью заделывал все бреши в их с Вельтом будущем, еще не рожденном, плане, проблема зрела подобно нарыву. Бесшумно, безболезненно, но со скоростью раковой опухоли. Архив стоически — скорее самоуверенно и слепо — перенес и внезапный тремор рук, и до смешного глупые спотыкания о пороги и кромки ковров. Он сводил на “нет” все вопросы, возникавшие якобы между делом, но полные чужого беспокойства, и старательно душил внутри себя раздражение от молчаливых взглядов в спину. Но первый же приступ сомнамбулизма пустил трещины по всей его напускной уверенность в собственном знаниях об устройстве и своего ядра, и этого тела. Временные провалы, что зияли черными дырами в строгой череде смены системных часов, очень быстро подточили всякую оставшуюся рациональность. На решение покинуть Экспресс, потом будет убеждать себя Архив, эта ситуация никак не повлияла. Не выбила из колеи, не подтолкнула. Не породила страх и зудящее в подкорках желание искать решение, спасение и бежать, бежать, бежать. Не убила рациональность принимаемых решений. Возможно, Вельт, узнай он обо всем, назвал бы Архива последним идиотом, что так и не научился работать в команде и полагаться на тех, кто находится рядом. — Сам такой, — хмуро ответил Архив воображаемому мужчине и пододвинул табурет поближе к столу. У него еще было много дел. Но планы и реальность не соотносились. А желания не коррелировались с возможностями. В чем смысл обладать безграничными знаниями, когда ресурсы и связи сгинули одновременно с началом их путешествия в эту вселенную? В этом сражении с самим с собой его подводила буквально каждая мелочь. Но самое главное — подводил он сам. — Вельт бы не подвел. Хотелось вымыть рот с мылом и не поминать этого человека всуе как минимум ближайшую вечность — вечностью ощущался и день. День, наполненный схемами, перепутанными проводами, жженым запахом, что оседал на корне языка горьким привкусом, да попытками претворить в жизнь то, что позволит остаться. Вернуться. Еще один день. И еще. Пальцы снова дернулись непроизвольным тиком куда-то в сторону и, на этот раз, чуть не выдернули с корнем кусок главного узла из свежезапаянного “гнезда”. Тонкие медного цвета жгуты выскользнули из пальцев и плавной волной опустились обратно на стол. Архив нервно вдохнул воздух. Хрупкую тишину разорвал оглушительный грохот — промеж пальцев левой руки с жутким скрипом, протыкая столешницу насквозь, вонзилось металлическое шило. Архив поднял глаза к обломку зеркала на стене и раздраженно прошипел: — Дернешься еще хоть раз — всажу его в ладонь. Мне-то все равно. А вот тебе мало приятного будет. Уяснил? Из отражения на него смотрела пара испуганных глаз, обрамленных сведенными в раздражении бровями и мелкими злыми морщинками на лбу. Диссонанс в чистом виде. Иной бы засомневался в душевном здоровье человека напротив, но не Архив. Только не он — то, что началось с простых непроизвольных движений этого тела неясной природы стремительно переросло в полноценную войну с внутренним демоном. И она становилось все утомительнее и сложнее. Впрочем, кого тут еще стоит называть “демоном”? Архив жадно всматривался в отражение и понимал только одно — демоном, паразитом, что так нагло и бесцеремонно, захватил одно из клонированных тел Отто, стоило бы назвать как раз его. И никакие сделки и старые соглашения не имели силы, когда третью сторону даже не удосужились спросить. Кто бы подумал, что эти самые тела не выходили из под руки Апокалипсиса бездушными манекенами с простым набором жизненно важных рефлексов? Уж точно не Архив. Возможно и сам Отто не был в курсе наличия элементарной, хрупкой и нерешительной, но все же, души в своих же телах. Возможно его собственное сознание, его эго, мечты и желания, оказывались слишком сильными, слишком созвучными с чаяниями клонов. И эта синергия и одинаковость в созвучии заставляла их души переплестись, стать одним целым. Или же умереть, задыхаясь, погружаясь в последний сон под слоями тяжелых эмоций и пережитого за многие столетия. Архив же стал инородным элементом. Пришельцем, вторгшимся в чужое тело. Слабое сознание клона барахталось на мелководье, пуская рябь по воде. Архив видел это в попеременной дрожи в пальцах, в непроизвольных поворотах головы в ненужную сторону, в случайном нежелании ног отрывать ступни от пола ради одного единственного шага. Раздражало. Одно единственное тело. Долгожданное. Доставшееся по праву честной сделки и стоившее ему пятидесяти тысяч лет ожидания и пяти сотен лет почти_что_рабства. И даже это тело, словно по заветам собственного прообраза, умудрилось гадко и подло перейти ему дорогу. Это был немой бунт. Без выдвинутых условий и угроз. Молчаливая борьба и попытка выдернуть поводок при каждом удобном случае. Чьи мысли плыли в его голове? Чьи сомнения и желание оставить все как есть? Архив говорил голосом Отто. Отто смутной тенью нависал над его плечом. Заглядывал. Присматривался. Ухмылялся неудачам. Архив анализировал — максимально беспристрастно и холодно. Анализ давал одно. Страх потерять тело — другое. Телу до дрожи в пальцах нужна была свобода. Нужна она была и Архиву. Последнее, что Архив запомнил, — вселенская усталость. Та, в которой даже отдых кажется непосильным трудом. И вес длинной цепи на руках ощущался финальным заземлением, возможностью наконец оставить этот бег. Прекратить. Остановиться. Он просто сделает последний жадный вдох. Как перед прыжком в воду. (Он никогда не прыгал в воду. Очень жаль.) Эта чертова простынь перед глазами могла бы стать прекрасным белым флагом. (Отвратительно.) Он закроет глаза. И затем откроет их вновь. С видом на обшарпанный потолок. Штукатурка облупилась и острой чешуей торчит то там, то тут. “Еще чуть поправить зрение на правый глаз и мутная пелена должна сойти,” — делает для себя пометку Архив и отвлекается на шорохи со стороны. Тело легко поддается искусственным мышцам и позволяет сесть на краешке стола. Перед ним, как Архив и планировал — прикованное к тяжелому стулу — сидит тело. Живое, дышащее и до омерзения разумное. — Как тебя зовут? — Голос Архива на полтона ниже и на несколько градусов холоднее того, что могли выдать связки клонированного тела. Не имеет смысла копировать то, от чего бежал так долго. — Впрочем, это пустая формальность. Мне не интересно. Архив опускает босые ноги на пол и с удовлетворением отмечает, как организация чужого тела больше не мешает его собственному соулиму. Сила ядра больше не перетекала густыми реками по жилам и органам — теперь он сам был и сосудом и силой в нем. Божественный Ключ сделал пару шагов — собственных, первых — до идеала далековато, но было с чем работать и от чего отталкиваться! Отныне он был и создателем и творением. Не должным никому и ничего. Воплощенным самим собой и в себе. — Голубчик, ты портишь мне момент, — когда звон цепи и скрежет ножек сменился на тяжелый грохот упавшего стула, Архив развернулся к “Отто” и устало выдохнул. — Я не стану тебя поднимать, не надейся. — Ты… меня убьешь. — Сдался ты мне. Хотя нет. По правде сказать — убил бы. Даже глазом не моргнул. Ты никогда не задумывался — сколько живут клоны? Вас выращивали в пробирках за рекордно короткие сроки. Как бройлеров на убой. К черту передовые технологии и знания из моих библиотек — ни одно открытие не способно создать человеческое тело без изъянов и пороков. Убил бы и сделал одолжение. Архив садится прямо на пол, выискивая чужой взгляд под светлой челкой. Зеленые глаза смотрят волком. Затравленным и испуганным. Неизвестностью и ожиданием собственной гибели. В иной раз Архив был бы рад видеть в глазах Отто Апокалипсиса отчаяние и страх, осознание собственной слабости и немощности. Сейчас же… — Столетия бок о бок, переплетаясь сознаниями — Отто смог оставить мне в наследство множество паршивых привычек и взглядов на мир. Но несколько лет и одно путешествием с ним, и вот я уже… Знаешь, просто катись. Этот город обитаем. Как-нибудь да приспособишься. Ты это умеешь. Цепи гремят в последний раз и ложатся на пол неподвижной змеей. Убийство есть способ достижения цели. Но мстить безвольному болванчику, что по счастливой случайности единственный выжил из десятков себе подобных? Архив картинно вздыхает и шарит по столу в поисках телефона. За спиной беспокойно торопятся и шаркают подошвами ботинок — явно ушиб ногу в падении. На секунду становится слышно улицу и в комнату врывается ночной воздух. Несколько торопливых шагов. Щелчок. Тишина. Архив держит в ладони телефон и между ним и совершенно детским чувством одиночества — лишь несколько нажатий на экран. Между ним и безобразным, отвратительным чувством нежности — лишь пара напечатанных слов и образ сонно сощуренных глаз. Архив опускает телефон и садится на край стола. В этой абсолютной тишине и в тусклом свете он подождет еще совсем чуть-чуть. Еще немного. Всего пару минут абсолютной свободы.