Предопределены судьбой

– Вам нравятся ваши новые покои, учитель? Позолота покрывает около двух третей всех поверхностей комнаты. Золотые узоры оплетают потолок комнаты в причудливых формах, отражая фигуры. Посреди покоев – постель, развратно и намекающе громадная. Украшения на стенах – дорогие павлиньи веера и картины с пошлым содержанием. Бледная ладонь вздрагивает от прикосновений, но мужчина не шевелится, подчиняясь беспрекословно. – Безвкусица. – Знал, что вам понравится. – злым шепотом на ухо. Ладонь оплетает худую и длинную шею, сжимая почти до боли, мешая дыханию. Вторая ладонь тянется к завязкам ханьфу, распутывая их. Горячая рука опаляет трупно-ледяную кожу, вот-вот – и прожжет до самых костей, оголяя гниющую плоть, уже даже не кровоточащую. Как в Водяной тюрьме. – Раздевайтесь. Чужие ступор и отвращение вызывают радость, схожую с экстазом. – Вам так или иначе придется это сделать. Кровяные паразиты, текущие вместе с кровью Шэнь Цинцю по венам, подчиняют его сопротивляющуюся волю, заставляют изящные руки снимать слой за слоем зеленых одежд, напоминающих так остро об ученических временах Бинхэ, что их впору только растоптать и сжечь. Бинхэ не ставит на шее засос, вместо него оставляя укус, кровь из которого сочится слишком уж медленно, темная, будто грязь. – Я вернул вас с круга перерождения, потому что придумал нам новое развлечение. Первым делом Ло Бинхэ вынуждает учителя прислуживаться, будто бы пес. Вынуждает называть себя Повелителем, облачает в грубые белые одежды, какие не носят даже самые покинутые наложницы из всех, живущих в дворце. Грубая ткань траурно белого цвета выбеляет кожу ещё сильнее. Халат ханьфу не выделяет фигуру, а изможденное бессонными ночами лицо трещит от сухости, усыпанное синяками. Но учитель движется бесушмно, разливая чай. Не слышно звука шагов или хруста суставов. Бинхэ мог бы услышать полет мошки на расстоянии километра, но даже приложив все усилия, он едва слышит, как кровь медленно разливается по венам этого человека, неспешно проникает в сосуды, течет до самых кончиков пальцев. На секунду, ту самую, когда чашка с чаем, заваренным по всем канонам, опускается на стол перед Бинхэ, ему кажется, будто рук нет. Вместо них – кровоточащие культи. И Бинхэ улыбается этим воспоминаниям. Учитель ходит в скудных одеждах всего несколько дней, пока Бинхэ не замечает, как одна из младших наложниц мягкой ладонью поправляет ему воротник, на что учитель, пускай и совсем слегка, улыбается. Вспоминая похабную натуру жалкого человечишки – Шэнь Цзю – Бинхэ понимает, что вынужден более ясно дать понять всем, кому он принадлежит. – Я подберу тебе новый наряд, больше соответствующий твоему статусу. Когда Шэнь Цинцю вновь подает чай, на поверхности плавает мертвая мушка. Неторопливо он подносит руку к виску, заправляя кончиками пальцев выпавший локон волос. Пальцы кажутся неестественно гибкими, будто без костей. – Прошу прощения, Повелитель. Мне переделать ваш чай? Бинхэ отказывается. Ло Бинхэ не мог быть счастливее. Для него наступил день, когда Шэнь Цинцю принадлежал ему. – Вы стали таким жалким, учитель. «Учитель» звучит насмешкой в словах Ло Бинхэ, и холодная сталь всего на секунду мелькает в глазах Шэнь Цинцю, вновь сменяясь покорной пустотой. Черное ханьфу, не подходящее по размеру, на его учителе выглядит настоящей пошлостью. И Ло Бинхэ обожает это, распуская багровые отметины на чужом теле, синяки, расцветающие на голенях иссиня-желтым. С помощью кровяных паразитов он то залечивает их, чтобы оставить вновь, то не позволяет отметкам зажить, превращая тело учителя в сплошное полотно своего авторства. Даже исцеленные раны остаются под кожей учителя чёрными трупными прожилками, которые Ло Бинхэ порой то замечает, то нет. Цепь, закрепленная на правом запястье Шэнь Цинцю, тихо звенит, когда тот поворачивается на бок, не отвечая. – Даже не ответишь? – Вам следует лечь рядом со мной. Вы ведь давно не спали, Повелитель? Бинхэ теряется. Тишина в комнате разбивается лишь о потрескивание свечей и мерное дыхание Шэнь Цинцю, спокойное и тихое. Невозмутимое, как застывшая во времени статуя. Бинхэ не нравится думать о себе, как о человеке. Он никогда не спит. – Я не усну с тобой. Ты нужен мне лишь для того, чтобы ублажать мои желания. – шепчет Бинхэ на ухо, завязывая ханьфу. Когда Ло Бинхэ покидает покои, помимо треска свечей, тишину в комнате надрывает еще один звук, тихий и невесомо короткий. Смешок слетает с губ ледяного монстра, будто бы беспечно отдыхающего на шелках. Его так и не слышит Повелитель, хмурящийся по дороге в следующие покои. На входе в покои к наложнице, согреющей его этой ночью, Бинхэ видит, что на ручке, покрытой позолотой. пошла легкая трещинка. Вскоре наложница, к которой он ходил той ночью, исчезает. А за ней еще несколько. Но слуги, испуганно кланяясь, говорят ему, что таких в его гареме никогда и не было. Ло Бинхэ приказывает Шэнь Цинцю присутствовать на собраниях. Не участвовать в них, лишь сидеть на коленях у трона. И жалеет – почти жалеет – тут же. Босые ноги, выглядывающие при шагах из-под широких полов черных с позолотой одежд, вызывают в нем смутное ощущение, будто всё пошло не так, как он рассчитывал. Гладкий черный шелк волос, не сплетенный в прическу, не прикрывает разукрашенную в фиолетовый цвет шею. Но хуже всего – глаза. Непоколебимая бамбуковая зелень и ни единого взгляда в сторону. Лишь вперед. Даже когда Шэнь Цинцю садится на голый пол, он делает это с великолепием, достойным Небожителя. Волосы лишь слегка задевают левую руку Повелителя, но он уже наверняка знает, что все внимание на этом собрании будет посвящено не ему. Взгляды подчиненных скользят по изящной фигуре, изучают изгибы. Бинхэ закипает, видя, как забываются эти существа, покушаются на его собственность, пускай только лишь взглядами, не смея и не имея возможности дотянуться. – Вам не нравится, как я сижу, Повелитель? – спрашивает Шэнь Цинцю, когда вновь ловит на себе взгляд. Его голова не движется. – Я могу изменить положение, как вы скажете. Бинхэ молчит, сжимая подлокотники трона. Сквозняки гуляют по залу, но Шэнь Цинцю, пускай и лишенный сил культиватора, ни разу не вздрагивает от холода. Хотя собрание и затягивается, он не меняет своего положения и не подает виду, что ему неудобно. И это молчаливое подчинение вместо бунта, которого ждал Бинхэ, злит, но куда больше – будоражит. – Больше не приходи на собрания. – Разве не этого вы хотели, Повелитель? Бинхэ не знает. На собрания Шэнь Цинцю больше не приходит, но взгляды подчиненных каждый раз блуждают в поисках узких стоп и непоколебимого взгляда. Раньше Бинхэ любил зеркала. Мог наряжаться часами, любуясь собой, разглаживая одежды, каждые новые роскошнее, чем были предыдущие. Волосы, вьющиеся и блестящие, которые так любили наложницы, красивым каскадом спадали на плечи и струились по спине ниже. Когда Бинхэ смотрит на себя в зеркало на этот раз, он видит складку бровей, морщинку на переносице и взгляд затравленного зверя, припертого к стене. Он видит тень на лице, глубоко залегшую, и демоническую метку на лбу, будто бы потускневшую. Волосы в полутьме кажутся не кудрявыми, а спутанными. Неторопливо он подносит руку к виску, заправляя кончиками пальцев выпавший локон волос. Выходит почти так же, как делал учитель, только пальцы гнутся, как у людей, напоминая ему о том, кем он все еще является. – Открой рот. Долька мандарина прикасается к чужим неплотно сомкнутым губам, которые Шэнь Цинцю размыкает по приказу. Горячее дыхание опаляет вздрогнувшие пальцы. Не таким должно быть дыхание ледяного монстра. Дыхание Шэнь Цинцю не сбивается, такое же ровное, как и всегда. – Хочешь? – говорит, проводя долькой по губам. – Если Повелителю угодно, чтобы я это съел. – голос звучит по-прежнему сухо и безжизненно, как и всегда. Сок фрукта не впитывается в губы, будто кожа не впитывает влагу, пока Шэнь Цинцю не проходится по ним языком. Ло Бинхэ отнимает фрукт от чужих губ, отправляя себе в рот. Взгляда оторвать не может от этой слегка наклоненной назад головы, от оголенного тела с накинутым поверх единственным слоем одежд. Бинхэ кажется, что даже проститутки, к которым так любил захаживать Шэнь Цинцю, носили больше слоев. Ладонь Шэнь Цинцю тянется к подносу, пальцы подхватывают следующую дольку фрукта, направляя к губам Ло Бинхэ. Теплое дыхание, опалившее пальцы Бинхэ, контрастирует с льдом пальцев. – Вы позволите? Губы размыкаются сами собой, а сочная мякоть фрукта кажется едва ли не горькой, пока поднос медленно опустошается. Шэнь Цинцю не съедает ни кусочка, руки Ло Бинхэ остаются чистыми. Бинхэ старается, но не помнит ни единого раза, когда учитель ел при нем, хотя подносы с едой и пусты к тому моменту, как слуги уносят их. Пустые и будто бы нежилые собственные покои душат. Бинхэ не хочет идти ни к одной из жен или наложниц, а Шэнь Цинцю безмолвной тенью сидит на коленях у постели, бесшумный и недвижимый. Бинхэ злится. Не той всепоглощающей злостью, продиктовонной Синьмо, сжирающей даже не душу, а что-то еще более глубинное. Бинхэ злится злостью отчаянной, оттого, что не может спать слишком давно. – Ложись. – отчего-то даже самому Бинхэ не кажется это приказом, когда он поворачивается к учителю, выглядывая при помощи обостренного зрения эмоции в холодном лице. – Куда? – Рядом. Шуршат одежды, и Шэнь Цинцю скользит на кровать, даже не прикасаясь к Бинхэ. Руки тянутся сгрести его к себе, прижать, доказать, что он – лишь собственность. – Теперь спи. И Бинхэ никуда не тянется, лишь наблюдает, как ресницы Шэнь Цинцю трепещут от сна, а дыхание углубляется, становится искусственно спокойным, будто он считает секунды, чтобы сделать следующий вздох. Хочется встряхнуть это ледяное тело, сказать «дыши нормально!», но это равносильно признанию, что он следит. Этого Повелитель не может себе позволить. Бинхэ не уверен, что Шэнь Цинцю не догадывается о том, что чем-то таким незамысловатым плетет настоящую колыбельную для самого властного и жестокого Правителя всей поднебесной. Сон приходит не сразу, но все же приходит, будто в насмешку. И будь проклято то мгновение, когда Бинхэ уже в полусне чувствует, как размыкаются чужие глаза, и Шэнь Цинцю бросает короткий взгляд. В полусне он слышит какие-то слова, но не может разобрать их, окончательно проваливаясь в сон. В череду однообразных дней Ло Бинхэ вплетается ритуал за ритуалом, каждый из них связан с одним лишь Шэнь Цинцю. Именно учитель после пробуждения разливает ему чай, расчесывает ему волосы и разглаживает складки на одежде. Дни вроде бы сменяются, но Бинхэ не уверен, покидал ли он эти покои хотя бы неделю назад. Спутанные волосы прочесывают холодные руки. Пальцы разбирают прядь за прядью, а аккуратный, без излишеств гребень от кончиков до самых корней проходится по ним. Бинхэ не помнит у себя таких простых вещей, как этот гребень, но старается не думать об этом. – Повелитель, если вы не посетите купальню в ближайшее время, в ваших волосах могут поселиться вши. Бинхэ вздрагивает, а гребень рвет сразу клок его волос. Когда учитель поднимает его, Бинхэ чудится, будто один из волос, вырванных гребнем, седой. В тот вечер он и правда посещает купальни. Вода в них остывает как будто бы слишком быстро, несравнимо быстро по сравнению с тем временем, что Бинхэ проводит, сидя на табурете, когда учитель прочесывает его волосы. В тот же вечер он решает впервые расчесать волосы Шэнь Цинцю, не покидающего покои, они кажутся ему такими же чистыми и шелковистыми, как и всегда. Ни единая спутанная прядь не встречается на пути роскошного гребня, который берет Бинхэ, поскольку не находит тот, который использовал учитель. Ни на полу, ни на гребне не остается ни единого длинного и черного волоса, а потом Бинхэ понимает, что не остается их и на подушках, на которых они спят. Запах бамбука на подушках окутывает, берёт в плен. Рука привычно обнимает за талию, притягивая такое будто бы хрупкое тело ближе. – Ты не спишь, учитель. Почему? – Жду, пока уснет Повелитель. – Не называй меня так больше. – от бессилия. – Это приказ? Ладонь больно сжимается на выпирающих ребрах Шэнь Цинцю, наверняка оставляя синяк. От бессилия и невозможности отдать приказ, как раньше, Бинхэ вне себя. – Да. – делает вид. – Тогда… Звереныш? Животное? Ублюдок? – говорит, оборачиваясь лицом к ученику. – Или, может, Бинхэ? – имя произносит шепотом, выдыхая почти в губы. Злость задыхается на подходе к мозгу, а дыхание спирает. Руки слегка потряхивает, а взгляд мечется, не находя себе место. Бинхэ прислушивается, пытаясь уловить сердцебиение или хотя бы дыхание, но слух будто бы не подчиняется ему, и он так и не слышит ничего. – Ты меня хочешь, Бинхэ? Ответ не нужно озвучивать. – Тогда попроси. – Я не обязан просить. Я могу взять тебя, когда захочу. – и сам себе не верит. Только острый лед глаз впивается в самый мозг, изъедает кожу до мяса, будто бы затягивает в себя. И что-то внутри трещит по швам, оглушая ударом по голове. Сопротивления нет. – Учитель… От шеи. Точно. Аромат бамбука всегда исходил от шеи. Теперь Бинхэ кажется, будто пахнет чем-то землянистым, как от червей, которых он ел в детстве, чтобы не умереть от голода. – Прошу… По-прежнему ледяная ладонь тянется к щеке, поглаживая, будто успокаивая надрыв, который от этого болит еще острее. Шэнь Цинцю вдруг оказывается сверху. Он увлажняет руки Бинхэ маслом и своими руками направляет его пальцы в себя, чтобы растянуть. Заданный им темп гораздо медленнее привычного для Бинхэ, но каждая попытка ускориться сопровождается легким, но ощутимым укусом в область шеи. И Бинхэ послушно, как преданный пес, замедляется, добавляет еще масла, чтобы пальцы внутри скользили нежнее. Вздох, совсем тихий, но не оставшийся незамеченным, звучит как награда и насмешка одновременно. Ладонь сжимается на ягодице, а затем оглаживает её со всей нежностью. – Теперь ты можешь войти, Бинхэ. – не шепотом, но тихим и таким же спокойным, как и всегда, голосом на ухо. Бинхэ не срывается. Он капитулирует и подчиняется, слушая волю человека, которого так ненавидит. Не входит, а скорее погружается внутрь, до самого конца, пока учитель привыкает, оглаживая ладонями горячую грудь. Когда Шэнь Цинцю откидывается назад, упираясь в бедро Ло Бинхэ для устойчивости, тот на секунду даже жмурится – настолько нечеловечески красивым он выглядит. Прожилки вен через тонкую кожу высвечиваются, как под луной. Бинхэ кажется, будто это не прожилки, а те самые трупные пятна, что остались под кожей Шэнь Цинцю навсегда. Первое движение, и Бинхэ завороженно смотрит, как мужчина сверху прикрывает глаза. Размеренно и плавно, грациозно так же, как обычно Шэнь Цинцю ступает по полу, он движется вперед и назад, не выглядя при этом развратно и пошло. Он чарует, как чаруют фарфоровые куклы или узоры на тонкой ткани веера. Бинхэ чудится, будто стены золотой клетки, выстроенной для учителя, трещат, рассыпаются и вновь собираются, смыкаясь с особой жестокостью над его собственной головой, раскалывающейся от боли в момент кульминации. Тихим шепотом на ухо Бинхэ слышит подведение итога своей жизни, но не хочет запоминать. – Ты проиграл.