Холодный фендор. Захлебнувшись во гневе

Сколько бы времени не прошло и кто бы что не говорил, но я буду стоять на своём. Я буду говорить о том, что мы должны были сделать это. В конце концов, кто, если не мы ? ... Подул резкий ветер, заставивший содрогнуться. То был ветер фендора, второго месяца тех времён, когда солнце и его тепло покидали мир до следующей эры. Ветер был неприятный, в лицо летела какая-то каша из пыли и капель дымящегося дождя. То был ветер перемен, и мурашки пробежали не у меня, а вся страна содрогнулась... То был фендор прошлого года. Ветер был холоден и неприветлив. Я вспоминал лица армейских надзирателей с их дубинами, разрывы снарядов на подступах к Цернорру, и ещё что-то ненароком... А то, с чего нужно начинать, было ночью. Комнату наполнил треск камина. Меня клонило в сон, а пальцы выстукивали по крышке стола какой-то спонтанный марш. — Который час ? — послышался тихий, скрипящий, как несмазанная и ржавая петлица голос, прервав тишину. — Уж без четверти час... — ответил ему еле слышимый голосок. — Так и что же мы сидим, друзья ? — вмешался в разговор третий. — Коменданта ждём... — Он должен был прибыть ещё к одиннадцати, нет ? — Как видишь... — Вижу. — говорящего оборвали на полуслове. Дверь распахнулась, тут же с грохотом закрывшись. Дрожащая от холода фигура показалась в неосвещённом коридоре. Одетый в шинель и фуражку, комендант гарнизона вошёл в комнату, приставив кисть руки к козырьку фуражки и выкрикивая басом: — Три полка построены и наготове ! — Наконец-то... Что-ж, господа. Думаю, пора бы нам двинуться. Лошадей запрягай, что-ж вы стоите ! — Поданы! — Так едем же! Скрип стульев — в одно мгновение все двинулись к выходу, одеваясь в коридоре в мундиры, пальто и шляпы. Уже на улице, где уже никто не говорил, а если и говорил, скорее шептал, это было заметно по выходящему изо рта пару, стояли несколько экипажей. Рассевшись по каретам, мы наконец-таки двинулись по широкому бульвару, огибая улицы и переулки. За город, все дальше и дальше, а в окнах мелькают деревья, дома, кусты... Безлюдно. Лошади резко остановились, и карету затрясло. Уже успевший уснуть, я кое-как вылез, после чего догнал толпу, проходящую мимо стоящих в стойке и отдававших честь офицеров. Вот они — ряды верных. Три полка, среди которых и всадники обычные, и всадники коней стальных... Факела разгораются, словно бы на землю падают звёзды. Пару команд — и полки расходятся по казармам, даже не топая сапогами по земле, как обычно. Значит, пора и нам спать. Тем более, завтра нам предстоит нечто иное, чем нечто обыденное... Завтра абсолютизм познает боль. Временный совет получит власть в свои руки, и органы императорской власти парализует по всей стране. Шум и гомон, грохот и настороженные крики. Нет, это не пожар и не налёт кавалеристов. Его Величество изволил немедленно покинуть столицу.... Немая сцена. — Господа, мы должны идти на штурм сената — говорит командир, вскакивая на вороного коня. Он несётся по дороге, вздымая клубы пыли, подобно огненному вихрю. За ним — комендант, за ним — премьер-лейтенант, а за ними — сотни, или тысячи... Я кое-как вклиниваюсь в толпу, подгоняя резвого скакуна. Вот мы и в столице. На пути у нас никаких преград, и со всех узких улочек стекается в толпу народ на один широкий бульвар, идя за нами. Курс мы держим на здание сената. Танкогренадеры, чьи «железные кони» медленно ползут позади, останавливают их на двух единственных мостах, ведущих к площади — в знак того, что пока мы не добьемся своей цели, мы не уйдем. Выстрелы в воздух! Навстречу нам — ряды гвардейцев, склонив головы, идут в штыковую. Останавливаются только в считанных метрах, когда всадники наводят на них мушки. Из толпы карабинеров выходит в узкое пространство между двумя толпами один известный всем усатый и толстый капитан городской гвардии, после чего хриплым голосом затягивает: — Чего же хотели вы? Император благословил вас на долгое здравие, герои, почему же вы идёте, отравленные хмелем лживых свобод, на отца-императора и на принца молодого ? Вы Мать-Империю, Родину вы хотите обезглавить, чтобы она в крови погрязла снова что-ли ? Да разойдемся же мы с миром, а не с бессмысленным столкновением брат на брата, если вы своих голов выдадите, да сойдете с улиц столицы ! Такова воля императора ! Подул ветер, заставивший содрогнуться. То был первый ветер после более-менее теплого энтава, ещё только опустившем занавес теплых и солнечных дней. То был ветер перемен, и содрогнулась, увы не конкретная персона, а вся толпа. Вся толпа сейчас закрылась, натянула на себя потуже пальто и мундиры, шляпы и каски. Комендант вышел из толпы, вытянувшись напротив капитана и отхлестав его яростной и правдивой речью, словно бы плетью. — На войне были и есть грязь и мор, беспорядок и трупы, жестокость и ложь ! Почему, вернувшись с этой бессмысленной бойни, не находим мы различий меж войной и тихой мирной жизнью ? Почему фронты потеряны, и вместе с ними потеряны гражданские свободы для людей ? — Не видишь разницы ?! В лоб ранен ты, умалишённый ! — Быть может, ранен я, но здравы те, кем окружён я ! С этими словами он выхватил из ножен шпагу, и замахнувшись, нанес несколько колющих ударов прямо по брюху капитана. Раненого быстро утащили вглубь толпы солдаты, а в то же мгновение раздался оглушительный выстрел. Дым рассеялся, и было видно лежащее на брусчатке тело коменданта, чья шинель была прострелена картечью и вымазана черной кровью. Рядом с ним лежало ещё трое поваленных. Тела быстро уволокла другая толпа. Обмен выстрелами с обеих сторон вскоре утих. Не знаю, сколько прошло времени, но мы все ещё стояли. Плотными рядами, будто врытые в землю. На мостах стояли броневики, чтобы в случае чего пальнуть по окнам дворца или по гвардейцам. Я искренне надеялся на то, что в ближайшее время столица не превратится в то, чем была, например, столица Иониты, или Лейгена, или любой другой республики или вольного города в недавней войне. К толпе вышел Тендриарх. Одетый в черное, с золотым кругом Мориата на груди. Он спросил о коменданте. Как оказалось, его не спасли. Вздохнув, посланник промолвил: — Для чего стоите здесь, братья? Одумайтесь, ибо на тяжкий грех идёте. На измену Империи идёте, идёте на предательство семей своих, на предательство церкви и воли её, Мориата! —Да если бы Мориат спустился бы на землю, он бы не нашел бы отличий с тем, чем пугает нас церковь столько веков! Мы пришли из ниоткуда и попали в никуда! Мы хотим сделать так, чтобы теперь нас не считали за шлак! — Толпа заревела хором под эти слова, сказанные командиром в лицо священнику. Он сделал рукой жест, изображая овал и тем самым благословляя нас на то, чтобы мы разошлись с такой же безумной толпой гвардейцев стоявших в паре метров от нас и закрывающих спинами ворота сената. Лишь ничтожные баррикады, спешно возведённые с утра, разделяли нас. Посланник ушел — никто не хотел его слушать. Собравшись в гуще людей, командир рассказывал офицерам план того, как можно было бы обойти по улицам отряды солдат и отступить, чтобы поймать их на огонь из броневиков. И тут слух разрезало страшным грохотом и лязгом. По нам открыли пальбу картечью! Со всех стволов и сторон! Как срубленные топором тонкие веточки, падают на мостовую замертво люди, попавшие под ритм пулеметного огня. Их давят обезумевшие от выстрелов лошади, сбрасывающие с себя всадников. Весь этот ком из живых и мертвых бежит из ворот к постам, когда огонь открывают и с противоположной стороны подоспевшие части. Стреляют по броневиками, убивая стрелков и машины встают, а через них приходится перелезать тому самому кому людей и лошадей. Свист снарядов. Два моста выдыхают, стонут и обрушиваются в реку, поднимая клубы пыли и облака чёрного дыма. Упавшие броневики давят тела, обломки и решётки погружаются на дно, кто-то или что-то цепляется за них, кричит, захлёбывается. А мне остаётся лишь бежать, бежать, бежать. Сбрасывая с себя шинель и каску, я бегу, минуя всех и вся, пока наконец не забегаю куда-то слишком далеко, во двор От попавших пуль бока мои ноют и кровоточат, а ноги гудят... идти некуда. Остался ли кто-то окромя меня? Или всех утянуло в реку? Кто-нибудь успел перебежать мосты и вскочить на набережную? Спустя неделю на гладкой поверхности воды все ещё плавают куски камня и балки, решетки... С печальным видом торчит из воды покороженный и покрытый пулевыми отверстиями и копотью броневик. Минуя этот пейзаж, а точнее... Минуя портрет государства, я шагаю по мостовой прямо к вокзалу, поправляя меховую шапку против сурового ветра фендора. И надвигая её по самые брови, стараясь укрыть лицо. С северной столицы мой путь лежит в южные губернии, где я продолжу наше дело, пусть и не скоро. В тот день содрогнулся не я, и не конкретная персона, а вся Хэмилора.