Жертвоприношение Ифигении

      Над Авлидой царил штиль. Вот уже который день корабли не могли сдвинуться с места, взяв курс на Трою, и виной тому была надменность Агамемнона. Не ему предназначалась та лань, что он с такой гордостью подстрелил на охоте, да только чего теперь сожалеть, когда ветер окончательно стих, приковав эллинские корабли к гавани в Авлиде? Прорицатель верно сказал, чего хочет разгневанная богиня, и Агамемнон, кажется, ни на минуту не задумался о той цене, что ему предстояло заплатить. Всего лишь положить на жертвенник свою дочь. Что с того? У него ведь есть еще одна, да и сын в придачу. Дело оставалось за малым: призвать Ифигению в военный лагерь, ни слова не сказав об истинных причинах. Клитемнестра тоже будет не в восторге. Какая мать согласиться отдать своего ребенка в жертву? Пришлось в качестве посла отправить хитрого Одиссея с ложной вестью о свадьбе с доблестным Ахиллом. Тогда-то уж точно старшая дочурка прибудет в лагерь довольно скоро. Мать ее поторопит, и сама отправиться с ней в путь. А ей-то как сказать?       Впрочем, Агамемнон соврал бы сам себе, если бы вдруг решил сказать, что любит свою жену. Она давно ему опостылела. Да и любил ли он ее когда-либо вообще? Но не о том ему хотелось думать, когда его корабли без дела стояли в Авлиде. Микенский царь немедля желал отправить их в путь, возвратив тем самым честь горячо любимому брату Менелаю. Ради этого можно и дочь в жертву принести, коль уж на то была воля разгневанной богини. Все, что угодно, лишь бы сбить спесь с горделивых троянцев и в особенности с этого пастуха Париса, дерзнувшего покуситься на саму честь царя Спарты. Тот, кого прозвали Александром, осмелился похитить жену Менелая, и помимо прочего, прихватить с собой немало сокровищ. Нечестивый вор должен быть наказан! Только бы подул попутный ветер. Ожидание оказалось томительным. Но в день, когда Ифигения прибыла в сопровождении Одиссея и Клитемнестры, Агамемнон ощутил трепетное волнение. Определенно, он находил свой поступок правильным, коль скоро он вел к желанной войне. Интересно, кто еще из царей отважился бы положить свою дочь под клинок жертвенного ножа? Рискнул бы Менелай уложить на алтарь свою Гермиону, если бы от того зависел исход войны и возвращение его посрамленной чести? Агамемнон едва ли задавался этим вопросом всерьез, однако в глубине души был твердо уверен, что и брат, окажись он на его месте, поступил бы так же.       Крови Ифигении ждало все войско. В паруса кораблей должен дуть попутный ветер; штиль слишком затянулся. Что-то с этим нужно было сделать. И раз Калхант изъявил волю разгневанной богини, так и стоит дать ей то, чего она желает.       А что же сама жертва, обещанная быстроногой Артемиде?       Ифигения не подозревала ничего, и твердо была убеждена, что ее и впрямь отдают в жены непобедимому Ахиллу. Ничто не вызывало в ней сомнений. Прекрасное юное лицо украшала легкая улыбка, за которой таился непорочный ребенок, коему еще неведомы предательство и ложь. О «женихе» златокудрая Ифигения только лишь слышала, но никогда не видела ранее. По приезде ей обещали встречу позднее, ссылаясь на то, что Ахилла нет в лагере. Ифигения, покорно принявшая волю отца, лишь ждала часа, когда ей будет дозволено взглянуть на будущего мужа. Однако же недоброе предчувствие щемило грудь, вырываясь наружу легкой тревогой, которую Ифигения тщетно пыталась в себе подавить. Не обошло это предчувствие стороной и Клитемнестру. И если дочь ничем не выдавала своих волнений, беззаботно улыбаясь и праздно рассуждала о грядущей свадьбе, то мать была хмура и настороженна. Женское сердце чувствовало подвох, но не могло его разгадать.       Они приехали в Авлиду вечером, когда день близился к закату. Мать, старшая дочь Ифигения, младшая — Электра, и еще совсем маленький Орест. Все они, за исключением старшего ребенка были здесь ни к чему, но Агамемнон не имел шанса призвать к себе одну лишь Ифигению, не солгав при этом о настоящем поводе.       На утро Ифигению облачили в праздничный пеплос. В сопровождении матери она прошла к алтарю, все еще твердо веря, что ее выдают замуж. Но стоило ей только пройти через плотный строй воинов, как улыбка на ее губах стала угасать. Перед ней находился жертвенный алтарь, подле которого уже с ножом наготове стоял жрец и поникший Агамемнон.       Ифигения в изумлении и ужасе изогнула бровь, вопросительно смотря на понурого отца.       — Так захотела Артемида, — тихо, будто бы уже готовясь отречься от собственных намерений, проговорил Агамемнон.       — Что ты задумал? — в ужасе спросила Клитемнестра, смотря, то на алтарь, то на мужа. Она крепко схватила дочь за руку и уже собиралась прикрыть ее своей спиной, как Агамемнон прытко подскочил к ним.       — Такова цена за попутный ветер. Его ждет все войско. Я не смею их подвести, — уже более уверенно сказал микенский царь. Он схватил жену за руку, за ту, которой она еще крепче вцепилась в дочь.       — Ты не посмеешь, — возразила Клитемнестра. Взгляд ее был и испуганным, и решительным одновременно. Испуганным от происходящего, решительным от намерения спасти дочь.       — Они вас не отпустят, — Агамемнон кивнул в сторону войска, пытаясь разжать руку жены. Взгляд его был холодным, непроницаемым. Если в нем и можно было угадать хоть каплю сожаления, то Клитемнестра не видела и ее, убеждая себя в том, что перед ней теперь стоит не муж, но изверг.       — Я не позволю… — вскричала было царица, но Агамемнон зажал ей рот свободной рукой.       — Я прогневил богиню. И вот цена за мой поступок. Прими же и ты эту цену, — Агамемнон все никак не мог высвободить из крепкого хвата жены руку дочери, как вдруг она сама пришла ему на помощь.       — Если так желает Артемида, так пусть возьмет меня, — Ифигения сама высвободилась из рук матери, повергнув ее в замешательство.       Казалось, самоотречение далось Ифигении легко. Едва ли она видела свою жизнь в качестве супруги Ахилла, несмотря на то, что буквально накануне рассуждала о свадьбе. Да, он был полубогом, что дало ему и красоту, и храбрость, но все же сын нереиды оказался ей безразличен, как и прочие мужчины. В свои шестнадцать она не ощущала к ним никакого влечения, несмотря на то, что возраст к тому располагал. И ей бы уже давно пора была выйти замуж, обзавестись детьми, да только отцу все было не до того. Отменный полководец, он больше думал о предстоящих битвах, чем о судьбе своих детей. Как и теперь, он думал лишь о войне с Троей, готовясь пожертвовать ради нее дочерью.       — Ифигения, — в ужасе произнесла Клитемнестра. Никак не ожидая такого поступка от дочери, она обомлела. Царица готова была защищать ее до последнего, но та сама сдалась на милость жестокого отца и негодяйке судьбе, распорядившейся быть тому, что происходило теперь.       — Отцу нужен ветер. Так пусть же он будет, --казалось, несчастная сама не верила в происходящее. Все казалось ей сном. Быть может, в том ее предназначение — дать отцу то, чего он хочет достичь посредством ее крови? Смерть казалось ей чем-то отдаленным, нереальным, не связанным с этим миром, в котором она самоотверженно ступала к жертвенному алтарю.       — Нет! — вскричала Клитемнестра. Но Ифигения уже опустилась на колени перед жертвенником.       Она оглянулась за тем, чтобы взглянуть на родителей. Мать рвалась к ней, а отец ее сдерживал, не давая приблизиться ни на шаг. Мать рыдала, а он не издавал и звука.       — Я ненавижу тебя! — кричала Клитемнестра, ладонями ударяя в грудь супруга, но тот лишь слегка пошатнулся, не ослабляя хвата своих сильных рук. — Пусть боги проклянут тебя! Отвратнейший из всех мужчин!       Ифигения, будто бы не сознавая всей трагичности происходящего, поправила волосы, переложив их на левое плечо, чтобы оголить шею, и положила голову на алтарь, подставляя под жертвенный кинжал, занесенный жрецом. За спиной все еще слышались отчаянные крики матери, но вдруг подул ветер. Он словно подхватил ее вздымая ввысь, к чистой лазури неба. Казалось чьи-то нежные руки обвивают ее талию, увлекая за собой ввысь.       Ифигения открыла глаза, смотря перед собой. Она и впрямь парила над землей. Ветер раздувал паруса кораблей, а звуки, что раздавались на земле, перестали доноситься до ее ушей. Внизу она видела лишь крохотные фигуры — людей, что остались там на земле. Все они тянулись к чему-то, видимо, к алтарю, на котором совсем недавно лежала ее голова, но Ифигения уже не различала того, что находилось там.       — Слишком прекрасная жертва, чтобы проливать ее кровь, — раздался низкий мелодичный голос прямо над ее ухом.       Ифигения обернулась. Пред ее глазами предстала юная девушка с темными густыми прядями, собранными в пучок на затылке. Ее аквамариновые глаза имели неестественный для человека оттенок; тело было сложено атлетически, а лик ее был до того светел и приятен, что ни возникало никаких сомнений — перед ней сама обитательница Олимпа.       — Кто ты? — сорвалось с губ Ифигении.       — Та, которой ты должна была быть принесена в жертву, — отвечала вечно юная Артемида. — Я дала твоему отцу ветер. Ты же останешься в моей власти.       Ифигения лишь улыбнулась. Никогда доселе она не видела столь прекрасного лика, как тот, какой она сейчас наблюдала перед собой. Вся дрожь, до того охватившая ее перед жертвенником, ушла прочь, уступив место приятному волнению, возникшему теперь от созерцания прекрасного. Ни один мужчина, и ни одна женщина там на земле не казались ей стол красивыми, как богиня-охотница. Божественное в ней угадывалось во всем. Тем приятней, что она — Артемида — обратила на нее внимание, решив спасти от жертвенного ножа в самый последний момент.       — Я давно за тобой наблюдаю. Думаешь, просто так я в жертву выбрала именно тебя? — говорила Артемида. — Я могла бы тебя похитить и иначе, но пусть твой отец и его воины знают о моей щедрости и чтут ее. Я не позволила им убить тебя, положив на жертвенник лань. Так пусть же ликуют.       Они все неслись в вышине, пролетая над бескрайним морем.       — Чем же тебя привлекла смертная? — из любопытства спросила Ифигения. Она с восхищением смотрела на богиню, а та размышляла над ее вопросом, будто бы взвешивая каждое слово.       — Слишком прекрасна, — наконец молвила Артемида.       — Прекрасна только моя тетя, — с усмешкой сказала Ифигения.       — Я готова с этим поспорить, — Артемида повела бровью и крепче сжала дочь микенского царя, прижимаясь к ней всем телом. — Ну же, посмотри на меня еще раз, Ифигения.       Она обернулась, вновь смотря в аквамариновые глаза богини. Артемида жадно припала к ее губам, оставляя чувственный поцелуй. Первый оказался мягким, последующий был уже крепче.       Ифигения ощущала, как незнакомая дотоле энергия растекается по всему ее телу, заполняя жаром и дрожью каждую его часть. Это был первый поцелуй в ее жизни. Первый и самый сладкий, незабываемый. Хотелось еще, и Артемида, будто внимая ее немым просьбам, не прерывала сладкой неги.       — Но я же смертная, — тихо произнесла Ифигения, шепча эти слова прямо в разомкнутые губы.       — Ты обретешь бессмертие. Но прежде послужишь мне в Тавриде, где меня почитают. Ты будешь жрицей при моем храме. Но наш секрет ты не расскажешь никому. Море все так же простиралось под ними. Ифигения, кажется, не чувствовала ни капли страха из-за случившегося, а Артемида была довольна принесенной ей «жертвой».