Musicam docet amor

и я скрещу пальчики за спину.

ещё  мальчиком засни, в тот час гадал тогда:

проснусь  ли я счастливым?

и как же часто, так же невообразимо

ощущал,  как давит небо,

да и хватит ли мне сил?

Свет в знакомом окне казался таким манящим и одновременно недосягаемым, и Скэриэл закусил губу, пытаясь понять, что он вообще чувствует. Раньше ему столько раз доводилось пробираться в комнату Готье, что, казалось бы – рано или поздно это должно было перестать быть проблемой. Однако ситуация между ними стремительно ухудшалась, и Скэр ужасно устал думать, что опять не устраивает его Готи. Его Готи? Мог ли он вообще так говорить? Каждое утро Скэриэл просыпался с мыслью, что все это – нелепый сон. Что сейчас он решит свои проблемы молодого революционера, выполнит дела, запланированные на сегодня, без риска для собственной или чьей-то еще жизни, после чего отправится в дом "лучшего друга" с легким сердцем. Влезет через окно, как всегда, а потом они с Готье будут целоваться под какой-нибудь дурацкий фильм, которые не по статусу смотреть чистокровным. Идеально, не правда ли? Но на деле все это было совсем не так. Возможно, Скэриэла подкосила смерть Эдварда или постоянные попытки Джерома выяснить отношения. В их скромном жилище закатывался скандал за скандалом, и в какой-то момент у Скэра появилась навязчивая мысль – использовать против Джерома темную материю. Однако он все еще мог хорошо себя контролировать и начал попросту уходить из дома, когда у него возникали подобные идеи. Джером бесился от этого еще больше. В общем, Скэр не знал, почему у него на душе так тяжело, но его не отпускало чувство, что он где-то по-крупному проебался. Что у Запретных земель нет будущего, что Готье еще пока не отвернулся совсем, но уже начинает, и он не знает, что волнует его больше. Ладно, конечно, он знает. Потому что Готье – его жизнь. То единственное, что заставляет его что-то чувствовать. Рядом с этим человеком Скэриэл вспоминал, что у него, вообще-то, есть сердце, которое умеет учащенно биться и трепетать при виде чьего-то очаровательного румянца. То есть не чьего-то. А одного конкретного очаровательного румянца. Сейчас же Готье вновь оставил окно открытым. Наверное, все еще надеялся, что Скэриэл придет, заключит в объятия, поцелует в нос. Может, он хотел бы поговорить. Но думать об этом почему-то совсем не хотелось.

но выдержать такой, с которой давит потолок

на мускулы не мог и расплетаются волокна

на  помощь пусть и звал, но мне ответил только рвотный

из посланных позывов

так тебе закроют рот

Чувствуя, как тяжелеет небо, готовясь к грозе, Скэр действительно решил лезть. Уж переждать дождь ему точно разрешат. Возможно, даже выдадут плед или бокал горячего чая, но это уже совсем роскошь, и если Готье обиделся на него за последний скандал, то об этом даже мечтать нельзя. Скэриэл привычно приземлился на стол, оставив отпечаток грязного кроссовка, и закрыл за собой окно, потому что за ним сверкнули первые молнии. Готье сидел к нему спиной, за – о боже! – фортепиано! И даже не обернулся на грохот, с которым нога Скэриэла случайно (правда) обрушила на пол стопку книг. Кажется, он уже читал их, но это было совсем не важно. Фортепиано в комнате у Готье Скэр раньше никогда не видел, поэтому он уселся на кровать и затих, хотя до этого рассматривал план "влететь в комнату аки вихрь -> начать привлекать внимание обиженного Готи -> помириться с ним". Да, план не без изъянов, но Готи добрый, должен был простить. Сейчас же Скэриэл завороженно уставился на тонкие аристократичные пальцы, замершие над кнопками. До его спонтанного появления Готье абсолютно точно играл что-то красивое, а сейчас, видимо, думал, стоит ли ему продолжить или обратить внимание на незваного гостя.

твои пальчики красивы

они созданы играть фортепиано

на полный зал

Внезапно комнату наполнила музыка, и Скэр вздрогнул, поняв, что Готье избрал первую стратегию поведения. Ему оставалось лишь вслушаться в мелодию, которую он никак не мог идентифицировать – Бетховен? Моцарт? Что-то до боли знакомое, но такое неважное, когда рядом порхают в странном, дергающем за душу танце идеальные кисти рук. Скэриэл ни минуты своей жизни не рисовал, но сейчас ему почему-то захотелось написать руки Готье маслом на самом дорогом холсте. Этими пальцами он мог бы касаться его, Скэриэла, во всех местах – он позволил бы не колеблясь. Позволил бы нанести ему две сотни ножевых, если бы Готье пожелал. Этими руками.

твои пальчики красивы

искушай, но кто же знал

и мне так жаль, что их судьба все поломала

и пока что наслаждается, не замечая зритель

она кормит темноту и в ней заводит паразитов

Скэр поднял глаза на лицо Готье, замечая не только то, насколько он сосредоточен, но и скопившиеся в уголках глаз злые слезы. В том, что они были именно злые, он не сомневался. Сейчас Готье встанет из-за фортепиано и, может быть, вмажет ему. И обругает, и оскорбит, и потребует объяснений его долгому отсутствию. Выпустит пар, и Скэриэл как-нибудь вымолит прощение. Как всегда. Но за одной мелодией последовала другая, а затем и третья, и четвертая. На пятой Скэр не выдержал – поднялся с кровати и тенью встал за спиной Готье, уложив руки ему на плечи. И понял, что он дрожит.

ты изнутри грызи себя, грызи, хоть всю сгрызи

но коль ей такое горе суждено быть композитором

чтобы страдать для всех

Возможно, его Готи переживал сейчас что-то пугающее, выбивая ноты из инструмента, отдавая себя музыке. Хотя Скэриэл предпочел бы, чтобы он отдал себя ему. Впрочем, суть не в этом. Готье обижен и явно не собирается обсуждать это с ним. И в интересах Скэриэла разобраться с этим как можно скорее. За окном полил дождь, и стены комнаты расчертили отблески молний, а музыкальную композицию прервали раскаты грома. Скэриэл медленно поднял руки к лицу Готье, намереваясь закрыть ему глаза, чтобы тот прекратил играть (это уже было жутковато), однако тот опередил его неожиданным действием. Он стукнул по клавишам так, что крышка фортепиано не выдержала и непременно рухнула бы прямо ему на пальцы, если бы Скэриэл не обладал отменной реакцией.

пачкаются кнопки

на пальчики упала и сломала, крышкой хлопнув

осталось нарушать законы оптики

видеть мир сквозь водник и водку

но какой артист, такой паноптикум

Готье зашипел, словно от боли, хотя Скэр точно знал, что получить по пальцам он не успел – тот схватил крышку, когда ей оставалось преодолеть пару сантиметров. – Ты, – выдохнул он, не оборачиваясь. – Я, – ответил Скэриэл, осторожно возвращая крышку на место. – Что это было за шоу? – Не понравилось? – зло спросил Готье. Скэриэл не ответил, наклоняясь к нему и видя бегущие по щекам соленые капли. Готье отвернулся, видимо, чтобы не показывать слабости, но тот уже все понял. – Готи, – позвал он. – С каких пор ты боишься показать мне, что плачешь? Плачешь из-за меня. Тот, наконец, дал волю эмоциям – вскочил со своего места, все-таки хлопая крышкой бедного инструмента, и встал перед Скэриэлом с самым злым выражением лица из всех возможных. – Ты опять пропал, не заботясь о том, что я чувствую! – заявил он. – Неужели так сложно написать хотя бы маленькое сообщение?! Нет, мы поругались, и ты исчез! Знаешь, сколько всего я успел подумать?! Я, блять, ненавижу тебя, Скэриэл Лоу! У Скэра от такой тирады глаза на лоб полезли, но все же это было лучше, чем простое молчание. И что Готье на самом деле испытывал к нему чувство диаметрально противоположное ненависти, он тоже понимал. – Готи, – он попытался вставить хотя бы слово, но тот прервал его одним взглядом. – Я устал делать все для людей, пока они ничем мне не отвечают!

люди повскакивали с кресла

мажет пианист, за ним сбивается оркестр весь

она им корчится

и радуется публика

и что-то неразборчиво слетает с её губ

и вот тогда всем весело

– Почему мы не можем поговорить о том, что происходит в твоей жизни? – продолжал напирать Готье, и вот эта тема Скэриэлу ни черта не нравилась. – Чего мне бояться? Чего ждать? Хватит неизвестности! – Ничего, что представляет опасность для тебя, я не сделаю, – заверил Скэр. – Зато сам легко и просто подвергнешь себя смертельной опасности в Запретных землях, да? – в голосе слышится издевка. – Я переживаю за тебя, а ты, как идиот, замалчиваешь проблемы! Скэриэлу не смешно. Он слышит, как косой ливень бьет в стекло, и понимает, что все пути к выходу отрезаны. Стоп, почему он вообще думает о том, как сбежать? Не должен ли он сейчас успокоить Готье, заверить его, что у него – у них – все будет хорошо? Преодолев скудное расстояние между ними двумя шагами, Скэр поцеловал его в губы, прерывая очередную тираду на середине. Поцелуй был настолько долгим, что в глазах Готье иссякла ярость, и он лишь устало вздохнул, когда Скэриэл позволил ему отстраниться. – Послушай меня, – серьезно начал он. – У нас все в порядке. Я никогда не ругался с тобой всерьез, просто у меня тоже есть свои секреты. Нет, не перебивай. Я не причиню тебе боли и я чувствую себя настолько виноватым, что, блять, Готи, я готов встать на колени. Тот смущается, краснея, но взгляда не отводит и тем более не отходит назад.

и льются аплодисменты

здесь подлинное величие

но длиною в момент

– Я стараюсь беречь себя, честно. И я не буду больше пропадать, обещаю, – дополнил он. – Простишь меня? У Готье на лице написано, что да, он уже давно простил его, но нужно было наорать для приличия. Он снова садится за фортепиано, скрывая покрасневшие щеки. – Почему все вечно заканчивается... так? – спрашивает он, неопределенно жестикулируя. Скэриэл все-таки не справляется с желанием, хватает его за руку и целует пальцы, выводя какой-то странный узор. Готье отворачивается, но выдает себя тихим вздохом. Скэр хихикает. – Какой артист – такой паноптикум, – негромко отвечает он.

как поразительно, забвение не грозит

ах, какое счастье всё ж быть композитором!