Земля обетованная

      — Ты сделала меня убийцей.       — Разве? — Он не мог того видеть, но в голосе послышалась улыбка. — Ты сделал себя убийцей сам. Много-много лет назад. Помнишь? — вкрадчиво поинтересовалась она. — Или сотни лет жизни стёрли из памяти тот грех, за который теперь ты расплачиваешься?        Саид помнил. Помнил донельзя хорошо, как прятался по углам, высчитывая каждую новую морщинку на лицах своих внуков и правнуков, пока его собственный облик сохранялся таким, каким пожелала его видеть она.        Праправнуки уже полегли от его руки.        — Ты должен быть мне благодарен, — елейно шептала она, проникая голосом в само сознание, раздаваясь повсюду одновременно. — Я дала тебе цель. А ведь раньше ты убивал за власть.        Он устало прикрыл глаза, опустив голову. Не отчаяние читалось в выражении его лица. Даже разочарование Саид давно уже перестал ощущать. В себе, в мире, в той, кого последние поколения считали божеством. Говоря по правде, он попросту запутался – не знал, что ему чувствовать и как призвать к себе утерянные душевные всполохи.        Когда-то давно философ ушедших в забытьё времён сказал, будто человек существует, покуда мыслит. Саид не был согласен. Человеком делали не мысли, но чувства, безвозвратно уничтоженные им же ещё до встречи с ней.        И всё-таки где-то в глубине души он рад был обмануть себя надеждой, что убивал не ради власти, но ради своей семьи.        — Я не лишала тебя души. Ты сам от неё отказался, — отозвалась та в ответ на его глухие раздумья. Читала мысли? Пусть так. Ему уже нечего было скрывать.        — Дашь ты мне умереть или нет?        — А ведь всё начиналось так невинно, — проговорила она, напрочь игнорируя вопрос Саида. — Школа, первые поделки, робототехника... Ты был любопытным мальчиком. Мечтал творить.        — Да какое это имеет значение?! — не выдержал уже старик. — Я исполнил твоё требование, так сдержи своё слово! Ты обещала!        — Разве? Не припомню. Ну-ну, не злись. Лучше выслушай до конца. Неужто ты так ничего и не понял? Неужто эти годы прошли безрезультатно?        — Что, что я должен был понять? Чего ты от меня хочешь? Мне раскаяться? Былого не воротишь! И ты лучше любого знаешь, что моё раскаяние искренним не будет.        Нутро земли раскалилось. Жар окутал его тело прощальным, как он надеялся, саваном. Столько лет Саид мечтал подобно мертвецам навечно упокоиться в почве – холодной ли, тёплой, ему плевать, ибо он давно уже не видел разницы. А она в издевательском жесте всякий раз при встрече туда его опускала, показывая всё то, что мог бы он заслужить, только если бы служение его действительно подобало её мнимому величию.        — Люди... Вспыльчивые создания. Несовершенные, идущие на поводу у иллюзий. Пара образов перед глазами и те уже падают ниц перед Тварями, а ведь их образ противен человеческому естеству.        — Ты тоже их ненавидишь и всё равно наказываешь меня. Я всё сделал, всё!        Она же не имела образа никакого. Лишь для непривыкших к тому глаз она сплетала свой лик из древесных корней, принявших вид женской, воистину совершенной фигуры. Только лица на нём не было. Она и не нуждалась, ведь вся её суть – открытая, обнажённая душа. Потому чувствовала она всё во стократ ярче, сильнее... болезненней.        Где-то капала вода. Она ударялась о глину и его раздражённые мысли, смывая то немногое хорошее, что смог Саид пронести сквозь века. Раньше он считал эту подземную обитель пещерой, неестественно освещённой её силой. Теперь понимал: это её кровеносный сосуд, артерия, лимфатический узел – что угодно, но здесь чувствовалась жизнь, пока там, на поверхности, не осталось даже стервятников.        — Глупый мальчик. Неужто думаешь, будто причина в них?        Она бы покачала головой, не сомневался Саид, если б была человеком и имела людскую хрупкость.        — Знаешь, за что некогда был изгнан Люцифер из рая? — спросила Матерь тихо. Однако ей не требовался ответ. Где-то совсем близко, в самые уши, под самую кромку бушующего разума, ещё не обрётшего спокойствия после самого последнего своего убийства, раздался не знающий жалости голос: — За высокомерие. Гордыню. Желание поравняться с самим Богом.       Саид выдохнул. Утомлённо. По-прежнему без отчаяния, так, будто уже успел смириться с нескончаемостью своей судьбы. Быть может, давно уже сознал: слова её – не более чем ложь, всегда таковыми были, а он попросту желал иметь цель, сберечь прежнее могущество, влияние над людьми, способность их схоронить навеки вечные.        Вот только тогда его возможности превышали нынешние. Тогда доставало лишь слова.        — «Великая буря», — насмешливо проговорила она. — Действительно ли великая? Люди испокон веков мечтали покорить природу. А ты, глупец, решил, будто наконец этого достиг.        Из-под земли прорвался корень и заковал его ногу прочными путами. Саид зашипел и дёрнулся, но лишь разодрал щиколотку в кровь.        — Меня не покорить. Со мной не поравниться.        Второй корень двинулся дальше и вцепился в колено, впившись в него с остротой солнца, чьи лучи режут взгляд и кожу.        Её фигура медленно двинулась к Саиду, растягивая его бесконечность, будто резину при жаре огнива.        — Та «буря», которую ты сотворил, простое дуновение в сравнении с моими ветрами.        Саид вновь злобно попытался рвануть с места. Не божество она никакое, а нечисть подземная, раба Люцифера!        — Я разгромил половину твоих владений! Я мог бы сделать больше, гораздо больше! Я мог бы разрушить мир, если б...        — Но ты ограничился лишь «мог бы», — отозвалась она со снисходительностью. — Ты прожил не один десяток лет, но так и не сумел уразуметь, что иногда, чтобы взрастить здоровый плод, необходимо обрубить половину древа.        Корни поползли по телу, сжимая его в тисках, до крови вживляясь в плоть. Он вскрикнул, попытался резким движением высвободиться, но только сильнее приник к её карающей длани.        — Ты очистил мою землю от людской заразы. Ты наполнил меня силой, которую я впитывала от их истовой веры в меня, которая заставила их позабыть всех былых богов.        — Ты обещала освободить меня!        — Я исполню своё обещание.        Наконец её руки добрались до головы. Они сплелись в терновый венец, окрасив Саидово лицо в цвет его последнего рассвета. От боли на глаза навернулись слёзы — он больше не сжимал свою челюсть, в конечном жесте отчаяния удерживая крик.        — Но не так, как ты того желал.        Резкий рывок вниз – силы такой, что суставы затрещали подобно сухим веткам. Крик вырвался из горла, но застрял в глухой пустоте, где некому было услышать. Толстые жгуты, покрытые землёй и слизью, впивались глубже, рвали кожу, снимая её пластами, как старую, намокшую ткань. Под рваными краями обнажалась влажная, дрожащая мышца, и каждый её судорожный спазм отзывался в черепе ослепляющей болью.        Корни не щадили даже её – разрывали, разматывали, расплетали, стараясь добраться до самого нутра. Сухой хруст костей был почти тише, чем липкое чавканье, с которым плоть отрывалась от каркаса. Хрупкий скелет уже начинал сыпаться, и корни тянулись глубже, туда, где ещё теплились остатки жизни, чтобы лишить Саида и этого.        Запах крови и сырой земли сплёлся в тошнотворный ком, обволакивая, лишая воздуха. Но воздух ему уже не был нужен.        А после — тишина. На месте некогда живого тела остались лишь ошмётки. Это ли обещанная смерть?        — Отныне ты – бесплотный дух, тень, что пристаёт к живым, мечтая обрести смертное тело, что сквозит между мирами и временными петлями, раз за разом угождая в одни и те же сети. Ты не мир погубил, ты погубил себя самого, навеки заслужив Сизифову долю.        Тень встрепыхнулась, заметалась между каменистыми сводами, вмиг растерявшими свой неестественный свет. Она взметнулась наверх, сквозь слои земли, к поверхности и яркому небу с таким желанным светом. Однако она больше не способна была видеть свет.        Соль – слёзы Матери-Земли – впиталась в подземные породы, и тень потонула в них, мечтая захлебнуться.       

***

       Жара пустыни опаляла. Тень прижималась к заплаканной девочке, пока та выслушивала наставления матери.        — Не приближайся к соляным куполам до зрелости, — говорила она мягко. — Иначе они съедят твою тень.