Трансформация, осознания и вопиющая страсть

Чон У сошёл с ума. Не метафорически. Не поэтически. Не теоретически. Он сошёл с ума по-настоящему, и это настолько же страшно, насколько благоговейно прекрасно. Его разум накренился ещё в очередной знаменательный рабочий день. Тогда, когда он в первый раз представил, как руки белеют от напряжения, как вены вздуваются, норовя лопнуть, как гнев застилает рациональность. Как Бёнмин в зверином ужасе корчит своё окровавленное лицо, неистово вопя от боли. Боли, которую причиняет ему Чон У. Тогда он этого не осознавал. Боязливо, панически сепарировался от этих мыслей, отрицал свою принадлежность к этой чудовищной ипостаси, не понимая, что уже давно нырнул в омут с головой. Давно утонул, захлебнувшись в ласковых объятиях безумия. Сам стал безумием. Стал тем, кем так страстно желал видеть его он. Трансформировался. Родился заново, и именно он отрезал его пуповину. Отрезал последнюю возможность быть нормальным человеком. Это осознание пришло болезненно, оставив глубокий шрам от самого черепа до ступней. От этого осознания Чон У всю ночь дрожал, вырывая волосы с головы, капая потом на пыльную кровать, и в исступлении шептал молитвы. Он не был верующим. Никогда не был. Однако именно тогда, именно в последние мгновения отчаянной безысходности, слова лились самостоятельно, словно кто-то вырывал их из раздражённой глотки, заставляя отгонять Дьявола насильно. А после Чон У заснул, либо просто потерял сознание, не справившись с эмоциональной перегрузкой. Это была последняя ночь перед тем, как он позволил себе впустить этого самого Дьявола в собственное нутро. Слиться с ним воедино. Стать парой безобразных симбиозных паразитов, жадно пожирающих всё, что умеет дышать, смертоносных ангелов бездны, принявших облик из живой плоти. Нераскаявшихся грешников, произносящих имя Господа всуе. *** Спустя две недели Чон У впервые убил человека. Он желал сделать это раньше, но Джи Ын постоянно переносила встречу из-за завала на работе, ломая все планы и заставляя своего любимого парня разъедать себя изнутри в попытках успокоить потребность. Мунджо был доволен. Он видел эти глаза, потерявшие прежние сомнения, наблюдал за пеленой, всё сильнее застилающую и без того тёмный взгляд. Однако не торопил. Выжидал. Предвкушал. И когда это свершилось, был приятно удивлён. Восторжен чужой подготовленностью и даже необычной наглостью, ведь Чон У пришёл в общежитие не один. Пришёл с его девушкой, слегка пьяной и донельзя потерявшей бдительность. Он не знал, что парень ей наговорил. Не знал, что сподвигло её согласиться прийти в "Эдем", забыв о прошлых нагнетающих рассказах и предостережениях своего молодого человека. Однако точно знал, что привязанность и доверие к человеку, даже малейшее, обычно приводит к печальному исходу. И её крики на четвёртом этаже были тому доказательством. Когда они затихли, Мунджо не сдержал порыв посмотреть на сие картину. Не смог не улыбнуться, не смог не возбудиться при взгляде на Чон У, покрытого густой кровью, испачканного сумасшествием, запятненного яростью. Он тяжело дышал, опуская и поднимая свои аккуратные плечи, и эта аура, тёмная и сладкая, окутывала всё помещение полностью. Её запах смешивался с металлическим шлейфом и дурманил хуже тяжёлых наркотиков. — Лапуля, ты - исключительное... непревзойденное творение. Вылезший из чрева оплодотворённой мною ненависти, поселившейся в твоей голове по приезде, - хрипло сказал тогда Мунджо, делая недолгие перерывы после каждого сказанного предложения. Гордость ликовала в его душе. Пела влюблённые серенады. И Чон У это чувствовал. Потому что тоже улыбался. Они убрались вместе. Уничтожили каждое напоминание о Джи Ын. А затем Мунджо помог ему с алиби. Пришлось повозиться, и это заняло бесчисленное количество времени, ведь, как-никак, он был её парнем. Первым подозреваемым в исчезновении. Не обошлось без подкупов. Не обошлось без "свидетелей". Но дело закрыли из-за недостатка доказательств. Созерцать то, как обратная тёмная сторона писателя формируется в настоящем времени, освобождает гной, скопившийся в его нутре, разрушая человеческое... до отвратительного прекрасно. В особенности зная, что всё это — результат труда, результат безупречных махинаций над сломленным сознанием. Результат Мунджо. Он знал, что это будет очаровательно, однако не представлял, насколько. Он хотел слизать каждую каплю крови с его несущих жестокость пальцев, жаждал его сильнее, чем когда-либо. Каждый раз, когда они убивали вместе, мужчина сгорал от влечения, умирал и воскрешался вновь. Возжелать рукотворное чадо своё было последним из того, что дантист должен был сделать, однако это неважно. Есть ли смысл размышлять о грехах, будучи являясь червём в бренном яблоке эдемского сада? Они были самопровозглашенными божествами, теми, кто вершил чужие судьбы и управлял их жизненными нитями, воцаряя хаос и обрушивая небо на головы невезучих. А вот Чон У даже не успел заметить изменения в их взаимоотношениях. Это было так правильно, так... целесообразно, что не ответить на поцелуй одним из вечеров казалось умопомрачительным бредом. Их рты, измазанные брызгами чужой крови, столкнулись в бешеном темпе, пока очередная жертва испускала последний вздох. Сон прижал Чон У к отвратительно грязной стене, в исступлении от совершённого вылив все бушующие чувства в слияние губ. Его острые зубы впивались в кожицу, его мягкий язык зализывал раны. И Чон У не был против. Он был только за. Это было второе осознание неизбежного после принятия болезни своего ума. Языки сплетались в неистовом, шумном танце, смешивая слюну в одно целое. Руки Мунджо, сильные и длинные, бесстыдно давили на кадык, отчего лёгкие беспомощно сжимались, пытаясь вобрать кислород. Асфиксия не вызывала страха: инстинкт самосохранения давно канул в лету, изничтожился и забылся, как что-то ненужное. Нехватка воздуха вызывала ещё больший трепет — тогда Чон У не сдержал хриплый стон. Благоразумия в его сознании не осталось. Быть может, Сон был даже адекватнее, если данное слово вообще можно было посметь отнести к ним обоим. Этот мелодичный звук показался Мунджо псалмонией настоящей сирены. А он, сравнив себя с одиноким моряком, сорвался с катушек. Клюнул на зов, точно зверь, ведомый лишь первобытными потребностями. Пальцы сжали чужую шею сильнее, ощутив каждую кость, каждую жилку, каждую пульсацию, исходящую откуда-то из вне. Если бы Чон У был бессмертен, Сон бы вскрыл его тело, дабы рассмотреть всё нутро, чтобы влюбиться в каждый орган, потрогать его руками и насладиться жаром, что носит в себе Юн по сей день. Он бы испробовал его плоть, будь возможность вернуть того к жизни. Наверняка это был бы самый потрясающий ужин на его памяти. И они бы зашли дальше, обязательно перешли грань, не будь у Мунджо идеального слуха. Кто-то, как и они, поднялся на запретный этаж. Пришлось остановиться, прервать рост похоти, и увидеть одного из близнецов, возникшего на пороге. Он улыбался, однако страх и неуверенность в его телодвижениях говорили о многом. После того, как Чон У стал одним из них, влияние Мунджо перенялось и ему. Больше он не был изгоем. В одно мгновение он стал для них всем. Стал ровней Сону. А значит, отныне Чон У был выше всех остальных прихвостней, и его следовало остерегаться. — Ты вовремя, - довольно, пусть и нехотя прошептал Мунджо, утирая рукавом подбородок, — Приберись здесь. Кивок и жалкое хихиканье. Обычная реакция этого человека на всё. Оставив мужчину наедине с трупом, Сон и Чон У перебрались в комнату. Точнее, Мунджо буквально затащил его в триста третью, точно плюшевую игрушку, и бросил на скрипучую кровать. Трансовое состояние обоих, неутихающий адреналин от недавнего убийства и дикое желание довести дело до конца вылились в новый поцелуй, но уже в горизонтальном положении. Чон У однажды видел Мунджо голым. Тогда, в душе. Однако сейчас, ведя пальцами по рельефам, покрытым мурашками от переполняющего возбуждения, он восхищался этим по-новому. В голове было пусто. Всю полость черепной коробки заполнял лишь он. Его личный Дьявол. Его личный Бог. Тот, чьё имя в эту ночь звучало по всему общежитию. Тот, чьи ногти впивались в кожу, оставляя порезы, тот, кто каждым толчком выбивал из Чон У душу по кусочкам. Тот, кто стал для писателя музой. В то время, как Муза возжелала никогда не прекращать быть его вдохновением. Просто вопиющая страсть.