Проклятие златовласой госпожи

      Утро в покоях Хюррем Султан всегда начиналось с предвкушения. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь резные окна, ласкали ее лицо, а легкий аромат роз, принесенных служанками, наполнял воздух.       Но сегодня в этом привычном уюте таилось нечто большее — сладкое, пьянящее предвкушение встречи с Ибрагимом. Его взгляд, полный тайного понимания, его слова, звучащие лишь для нее, — все это было ее секретным сокровищем, ее опорой в этом мире интриг и борьбы за власть. Она чувствовала себя непобедимой, защищенной его невидимым щитом.       Она была уверена. Абсолютно уверена. Ибрагим, Великий визирь, человек, чье слово имело вес даже для самого султана, был на ее стороне. Их тайные встречи, украденные мгновения в полумраке коридоров, шепот обещаний, который никто, кроме них двоих, не слышал, — все это было доказательством его преданности.       Он понимал ее, видел в ней не просто наложницу, а женщину, достойную величия. И она, в свою очередь, видела в нем не просто слугу Султана, а мужчину, чья сила и ум могли стать ее опорой. В его глазах она видела отражение своей собственной амбиции, своего стремления к вершине.       Сегодняшний день должен быть особенным. Ибрагим обещал передать поддельное письмо Мустафы для Шаха Тахмаспа. Хюррем улыбнулась, вспоминая его последние слова, сказанные в полумраке сада, когда их пальцы случайно соприкоснулись:       «Будь готова, моя Госпожа. Скоро все изменится»       В его голосе звучала такая уверенность, такая сила, что она не могла не верить. Султанша верила ему безгранично. Его хитрость, его умение плести интриги — все это, как она думала, было направлено на ее защиту, на укрепление положения женщины.       Служанки, как всегда, были расторопны. Платья, украшения, ароматные масла — все было приготовлено с заботой. Хюррем выбрала изумрудное платье, цвет, который, как ей казалось, подчеркивал глубину ее глаз и силу ее духа. Она чувствовала себя королевой, готовой принять свой трон, готовой к триумфу. Каждый ее шаг по шелковым коврам дворца был наполнен уверенностью и предвкушением.       Но когда она вошла в покои Султана, воздух был наэлектризован напряжением. Сулейман, обычно спокойный и величественный, выглядел мрачным. Его лицо было непроницаемой маской, а взгляд — тяжелым, словно он нес на себе бремя всего мира.       Рядом с ним стоял Ибрагим, но его привычная грация и уверенность куда-то исчезли. Его лицо было непроницаемо, а взгляд — холодным, как лед. Хюррем Султан почувствовала легкий укол тревоги, как тонкая игла, пронзившая ее спокойствие, но списала это на обычные дворцовые интриги, на очередную попытку ее врагов посеять раздор. — Хюррем, — начал Султан, его голос звучал глухо, словно из-под земли. — У меня есть для тебя новости. Неприятные новости.       Сердце женщины забилось быстрее, как пойманная птица. Тревога усилилась, превращаясь в холодный страх. Она посмотрела на Пашу, ожидая увидеть в его глазах привычный огонек поддержки, понимания, обещания защиты.       Но там была лишь пустота, бездонная и пугающая. — Паргалы предоставил мне доказательства твоих коварных интриг и измены. — продолжил Султан, и каждое слово было как удар молота, разбивающий ее мир на осколки.       Она не могла дышать. Измена? Доказательства? Это было абсурдно, немыслимо. Она посмотрела на возлюбленного, ища хоть малейший намек на недоразумение, на ошибку, на возможность опровергнуть эти чудовищные слова. Но Ибрагим стоял неподвижно, словно статуя, высеченная из камня, его лицо не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия. — Он принес мне доказательства того, что ты, Хюррем, пыталась использовать некого мужчину, чтобы подставить моего сына, шехзаде Мустафу. Доказательства твоих коварных замыслов, твоих шепотов в темноте, твоих попыток посеять раздор между мной и моим наследником. — Повелитель, это все наговоры, я бы никогда… — голос Хасеки дрожал, пока сердце отбивало бешеный ритм. — Что же ты тогда скажешь на это? — кивнул Государь на письма в руках своего Визиря.       Шуршание разворачиваемой бумаги будто отсчитывало минуты, что осталось жить матери наследников.       Паша разворачивал их медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением нарастающего ужаса Хюррем. На свитке были письма, написанные ее почерком, письма, где она давала указания Ибрагиму, как дискредитировать Мустафу, как представить его неопытным и опасным для трона. Слова, которые она писала в пылу своих страхов и надежд, теперь оборачивались против нее, как ядовитые змеи.       В целях безопасности она никогда не указывала имени Великого Визиря в своих письмах, а все его ответы сжигала, лишь бы не быть пойманной.       Султан не мог даже помыслить о том, что некий мужчина, которому в половине свитков Хюррем признавалась в теплых чувствах стоит прямо рядом с ним. — О том, что у тебя была любовная связь с неизвестным, я молчу, ведь того, что ты пыталась подставить моего сына достаточно для того, чтобы казнить тебя немедля.       Теряясь в собственной боли, Хюррем Султан не нашла ничего лучше, чем немедля пасть на колени перед Падишахом. — Я умоляю вас, выслушайте меня! — Тонки пальцы ухватили полы мужского кафтана. — Я стою перед вами на коленях, как ничтожная рабыня, готовая принять любое наказание, если вы докажете мою вину. Но я клянусь вам своей душой, своей честью, своей любовью к вам — я невиновна! Меня подставили, Государь! Меня оклеветали те, кто завидует моему положению, кто хочет посеять раздор между нами!       Сулейман, нервно дернув рукой, вырвал ткань из рук бывшей возлюбленной, отступая назад, из-за чего женское тело тут же рухнуло на пол, больно сдирая кожу о ворс ковра. — Твоя вина доказана, Хюррем. — холодный тон мужчины не оставлял надежды. — Сейчас твоим детям сообщают о твоей смерти в дороге. Ты умерла, направляясь на тайную встречу со своим любовником. — Нет, Повелитель, прошу, не надо так с детьми, не оставляйте им глубокую обиду на меня, не надо… — слезы безжалостно щипали ссадину на щеке, но ей было плевать.       Сейчас Хюррем в полной мере осознавала свою ошибку.       Ошибка женщины, что влюбилась, и забыла даже о безопасности собственных Шехзаде и Госпожи. — Я не хочу больше ничего слышать, — произнес он наконец, его голос был глухим и усталым. — Ибрагим, позаботься о том, чтобы эти доказательства были должным образом сохранены. А ты, Хюррем…       Падишах остановился, словно не находя нужных слов. Затем, с глубоким вздохом, он повернулся и вышел из покоев, оставив за собой тишину, которая казалась тяжелее любого крика. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, отрезая Султаншу от мира, который она так отчаянно пыталась завоевать.       И вот они остались одни. Паша, сжимавший в руке свитки, которые стал ее приговором, и Хюррем, стоящая посреди руин своего мира, с лицом, которое еще не успело полностью скрыть шок и боль.       Воздух в покоях стал густым, пропитанным невысказанными обвинениями и горьким осознанием предательства.       Ибрагим медленно развернул свиток, словно наслаждаясь моментом ее полного поражения. Его взгляд, обычно полный страсти и тайного понимания, теперь был холоден и расчетлив. Он смотрел на нее, как на шахматную фигуру, которую он только что успешно убрал с доски.       Она поднялась, её руки дрожали, но голос звучал на удивление твердо. — Ты, — произнесла она, и в этом простом слове было столько обвинения, столько боли. — Ты играл со мной…       Великий визирь сделал шаг вперед, его взгляд остановился на её лице. Он не отрицал. — Я действовал в интересах империи, Хюррем, — произнес грек, и в его голосе не было ни тени раскаяния. — Этим женщины и отличны от мужчин. Вы поддаетесь эмоциям, чувствам, свято верите, что вас любят, если помнят о ваших привычках, предпочтениях и о тех глупостях, что вы рассказываете под покровом ночи.       Перед рыжеволосой Султаншей будто стоял другой человек. Она не знала его. Тот же голос, что шептал ей о любви, называя Златовласой Госпожой, сейчас резал лезвиями своего холодного голоса, не жалея. — Верно, Паша, — всхлипнув, она кивнула. — Глупо было верить, что из такой мерзкой крысы, что всю жизнь проложил себе подлостью, может выйти порядочный человек. Мы ведь оба знаем, кто был тем самым тайным мужчиной, ты не чист перед Повелителем, как и я. — Это уже неважно, Хюррем Султан, — он впервые улыбнулся, наконец ощущая свою победу. — Доказательств у тебя нет, да и провоцировать Государя на казнь своих отпрысков ты не станешь.       Паша был прав. Скажи она, что это был сам Ибрагим, Сулейман мог казнить детей, учитывая, что Хюррем уже знала грека, когда забеременела Мехмедом. — Как же сильно я ненавижу тебя… — смирение и усталость вспорхнули с ее уст вместе со словами. — Я рад, что теперь наши чувства взаимны, Госпожа.       За дверью послышались шаги. Султанша знала — идут за ней. — Пусть мое разбитое сердце и смерть станут твоим проклятием, Паргалы. — ее внезапный смех заставил кожу Паши покрыться мурашками. — Пусть ты никогда не найдешь покоя, моя любовь станет адом для тебя, Ибрагим!       Больше ему незачем было здесь оставаться. Палачи иллюзорно наполняли покои запахом крови, а потому Паша, бросив последний взгляд на заплаканное лицо фальшивой возлюбленной, покинул комнаты Султана.       Его сердце сбилось с ритма лишь на мгновение, когда стоя за дверью, Ибрагим больше не услышал ее проклятий.       Стало слишком тихо.