Холод без весны

Мы были рядом слишком часто – и всё же, никогда близко. Я тлел в своей памяти вкрадчивые воспоминания, вспоминал холод, что он приносил мне. Только мне. Все вокруг считали его огнём, когда я видел лишь мороз, исходивший из его усталых глаз. Я просил подкурить, затягивался: раз, два, три – пока сигарета не начинала тлеть в моих пальцах, и согреваться жаром пылающего фильтра по истечению 8 минут. Он смотрел на это, как смотрят на чужую привычку к самоубийству – без участия, но с едва заметным интересом, будто ждал, когда пепел дотронется до моей кожи. Субон никогда не говорил лишнего. Его слова были, как тени от проводов на зимнем асфальте – тонкие, ломкие, исчезающие под первым же шагом. Я ловил эти тени, прятал в себе, и они медленно гнили внутри, пока от них не оставалось только серое послевкусие. Где-то внутри я знал: если бы он коснулся меня, я бы рассыпался. Не от боли, а от осознания, что касание – тоже форма прощания. И потому мы оба избегали его. Снег тогда лежал плотным слоем, и наши следы тонули в нём быстрее, чем мы успевали сделать следующий шаг. Или только мои следы? Я уже и не помню, когда последний раз видел на земле отражение чужого тела. Возможно, лишь в тот день, когда заметил, с какой неприязнью люди вглядываются на впитавшуюся в белый кровь. Я замечал, как на меня смотрят – с презрением, с жалостью, со страхом. Словно я был чем-то, что напомнило им о нём. Словно я был остатком его дыхания, застрявшим в горле у мира. Всё, что я делал после, казалось отголоском его движений – даже если они никогда не принадлежали ему. Я ловил себя на том, что выбираю те же улицы, по которым он ходил, что останавливаюсь на тех же перекрёстках, будто в ожидании сигнала, который никто не собирается подавать. Это не было памятью – память требует тепла, а у нас его не было. Это было скорее холодное повторение, как если бы кто-то бездушно перематывал старую плёнку и запускал её снова. Я часто думаю, что зима лучше понимает людей, чем люди – друг друга. Она не обещает весны, не притворяется мягкой. Она приходит, чтобы остаться ровно настолько, насколько ей нужно. Субон был таким же. Он приходил в дни, когда казалось, что можно обойтись без слов, и уходил до того, как они успевали появиться. В этом была его честность – и моя усталость. Я не любил его. И всё же он заполнял собой моё пространство, как дым, который не спрашивает, можно ли ему остаться. Я просто дышал им, пока лёгкие не становились тяжёлыми, а пальцы не пахли горелым фильтром. Всё, что он оставлял после себя, – это вкус сырого металла на языке и ощущение, что меня где-то не хватает. Когда он ушёл насовсем, город стал другим. Не тише, нет. Скорее, звуки просто потеряли глубину, стали плоскими. Даже шум ветра перестал иметь ту вязкость, что раньше цеплялась за воротник. Я шёл по улицам и замечал, как снег ложится на всё одинаково: на крыши, на лужи, на чьи-то забытые перчатки. Он всегда знал, что уравнять можно любое – даже боль. Говорят, что у каждой смерти есть вес. Но его смерть была лёгкой, как тонкий лёд, который ломается не с треском, а с тихим шёпотом. Я не пытался понять, зачем он сделал это. И не потому, что мне всё равно. Просто я знал – понять его было невозможно при жизни, а после и вовсе бессмысленно. То утро я до сих пор помню так же, как помнят звук, который невозможно записать. Двор был пуст, воздух холодный и сухой, будто зима пыталась заморозить даже слова. Субон стоял у окна на седьмом этаже, держал сигарету, и дым, смешиваясь с морозом, превращал его лицо в прозрачную маску. Он выглядел так, будто давно уже был по ту сторону стекла – не только физически, но и внутренне. Я подумал, что он похож на последнюю спичку в коробке. Не потому что горел – потому что гореть было больше некому. Когда он шагнул в пустоту, снег принял его без сопротивления. Без крика, без удара, без того звука, который я, кажется, ждал. Его падение было похоже на возрождение, ведь только так, казалось, он мог заставить меня ощутить призрачное тепло от растекающейся крови. Снег под ним стал другим – плотнее, тяжелее. И очень быстро стал засыпать его, будто и сама зима решила забрать обратно то, что всегда ей принадлежало. Я не пошёл вниз. Я даже не сделал шаг к двери. Было ощущение, что стоит мне выйти – и всё исчезнет, даже то, что ещё теплится в воздухе. Я вышел на балкон, туда, где ветер уже успел стереть чьи-то следы с тонкого слоя снега. Перила были холодные, как вода, в которой держишь руки слишком долго, и я не знал, куда их деть. Снизу, на белой плоскости двора, уже темнело его тело, но оно не казалось телом. Скорее, странной тенью, упавшей с неба. Снег вокруг был ровный, и только там, где он лежал, казался слипшимся, будто ночь собрала все свои остатки и высыпала их в одно место. Я вышел на балкон, ведь теперь балкон стал для меня границей, на которой можно задержаться дольше, чем положено. Здесь воздух всегда холоднее, чем на улице, потому что он застревает между стенами, теряет свои углы и становится тяжёлым, как пыльная вода в стакане. Я думал о нём, но не потому, что скучал. Скука требует близости, а её у нас не было. Внизу, во дворе, всё выглядело одинаково: ветер, который не имел направления; снег, который не имел памяти; и мертвенная тишина, что была тяжелее, чем сама зима. Я чувствовал мороз на коже и понимал – даже если бы он стоял рядом сейчас, я бы не протянул руку. Не потому, что не хотел, а потому, что любое прикосновение у нас было бы концом, а концы всегда происходят слишком быстро.

Я не любил его.

Но, возможно, единственный способ не любить – это смотреть, как кто-то уходит. И не пытаться удержать. С тех пор я не смотрю вверх. Потому что небо – это тоже форма окна.