Лёд и звёзды

Риэн никогда не была слишком оптимистичной. Всегда здраво оценивала свои возможности, преимущества и недостатки и действовала, исходя из результатов своего анализа. Всегда была в компании, но не была её центром. Зато к ней всегда обращались за помощью, советом или поддержкой. Её шутки неизменно сопровождались смехом, колкие фразы — покраснением ушей или шеи от стыда у оппонента, душевные монологи и советы всегда находили отклик в сердце, а молчание — удивительным образом — бывало красноречивым или тёплым. Ледяные голубые глаза могли разрывать кожу, вскрывать вены и дробить кости, доходя до самой души, а могли и дарить поистине странное умиротворение, напоминая не морозный ветер, а спокойную гладь ледяного океана. Длинные тёмно-синие волосы напоминали волны на озере, которые создавались их играми, и всегда были приятными на ощупь — всем хотелось бесконечно их гладить, заплетать и запутывать, а затем аккуратно расчёсывать. А она всегда покорно сидела или лежала на коленях, жмурясь от приятных ощущений, напоминая кошку. У неё был мягкий и глубокий голос с едва заметной хрипотцой. Часто в её словах можно было услышать усмешку — не ядовитую, наоборот, спокойную и добрую. Этим она часто напоминала те условия, которые создавали сегейны, начитавшись о нормальных семьях, но всё равно называвшие матерей поставщиками, а детей — продуктами.

●●●●

— Ри, ты же хорошая, — заплетая синюю прядь в кривую тонкую косичку и высунув язык от усердия, прощебетала Мизу. — Он заслужил, — улыбнулась уголками губ девочка и поудобнее устроилась на коленях у подруги. Костяшки руки всё ещё саднили, а шею стягивал белый ошейник, который нацепили ей воспитатели, прознав о драке Риэн и Хантера. Она никогда не расскажет, что это было из-за злых слов, рождённых из зависти к голосу и внешности Мизи, которая обращала внимание только на некоторых. На поляне гулял слабый тёплый ветерок, который щекотал кончик носа и заставлял переливаться траву всеми оттенками зелёного, привлекая к себе внимание. Девочка протянула руку прямиком к изумрудному ковру под собой, пропуская стебельки сквозь пальцы и мягко их поглаживая, словно это их поранили в драке. Прикрыв глаза, она отдала свою голову на растерзание пальцам Мизи и погрузилась в лёгкую дремоту, отдыхая от бесконечных заданий и расписаний в Анакте. Ей нравилось учиться — было весело каждый день узнавать что-то новое о мире вокруг, исследовать возможности разных инструментов и собственного голоса. Нравилось и развлекаться с друзьями, бегая наперегонки к огромному дереву или стоя по щиколотку в воде, наблюдая за тем, как неизбежно промокают до нитки ребята, бросаясь друг в друга ладонями, полными тёплой воды. И алые цветы, которые росли практически везде, ей тоже нравились, но почему-то только тогда, когда они были вплетены в чьи-то волосы — ведь только так дети светились ярче, напоминая звёзды на небосводе. А ещё ей нравилось наблюдать за всеми, подмечая малейшие детали. Вон, например, как смотрит Тилл на Мизи, то и дело резко отворачивая голову, стоит их взглядам пересечься. Или за тем, как играют друг с другом Хёна и Хёнву, перепрыгивая один через другого и бросаясь задиристыми фразами, продолжая шуточную борьбу. Нравилось слушать, как тихо поёт Суа с улыбкой на губах, вкладывая душу, а не учения, вбиваемые им в голову учителями. Как изображает игру на гитаре Тилл, репетируя аккорды в своей голове и чётко представляя инструмент в руках. Как Иван чуть покачивает головой, слушая монолог Мизи, и крутит в руке алый цветок, задумавшись о чём-то. Ри было интересно, о чём он думает, когда замечает, что никто не обращает на него много внимания. Почему он крутит в руке небольшую булочку, которую им дают в качестве ланча. Откуда знает, как разжечь огонь с помощью двух камней. За ним было интересно наблюдать — он словно большая головоломка, которую ей хотелось разгадать. А он наблюдал в ответ, цепляя взглядом чёрных бездн-глаз каждую перемену в её лице, стоило ему что-то рассказать о себе. Почти слышно было, как крутятся шестерёнки у неё в голове, когда он говорил малейшую деталь, касающуюся его самого. Они часто ловили на себе взгляды друг друга, а когда её ледяные с его ониксовыми всё же пересекались, то старались удержать зрительный контакт как можно дольше, превратив это простое разглядывание с целью узнать то, что сокрыто в глубине, в гляделки — и оба старались смотреть как можно дольше, не желая проигрывать оппоненту.

●●●●

В Анакт Гарден время шло странно. Одновременно слишком быстро, приближая час, когда им нужно будет сойтись на турнире голосов, ставка на котором — их собственная жизнь. И в то же время настолько медово-тягуче, что хотелось остаться в этом моменте, слушая тихий шум ветра, играющегося с листвой, цветами и травой, распевки птиц, прячущихся в самых высоких деревьях, и плеск рыбы в озере. Казалось, даже сами звёзды в такие тихие вечера нежно звенели, расслабляя уставшее после тренировки тело ещё больше. Их осталось ещё меньше после регулярной «отсевки» непригодных для конкурса детей. По подсчётам Ри — не больше двадцати пяти. До ALNST осталось чуть меньше пяти лет, и ей не хотелось даже думать, что придётся видеть смерти ставших уже близкими для неё людей. Пускай образование Анакта и подразумевало выработку толерантности к теме смерти, да и сегейны могли бы в случае чего их спасти, но всё равно это будет не то. Не жизнь — лишь бесконечный круговорот притворства ради отвратительно эгоистичной публики. Бесконечный круг страданий и фальши. Такой же фальши, как и эта поляна — абсолютно неживая и созданная благодаря огромному количеству информации о Земле и людях. Взгляд ледяных глаз зацепился за темнеющий цветок, который окрасился в багровый, почти чёрный в тёмное время суток. Такие любимые в детстве, сейчас служили лишь напоминанием о том безмятежном времени, когда они не задумывались особо о турнире и его исходе для всех, кроме одного. На ощупь Риэн нашла тонкий планшет рядом с собой и подняла его над головой, снова вглядываясь в лица участников 42-го тура Alien Stage. Именно их история всё ещё на слуху у фанатов этого шоу и находила отклик в её сердце. Они были удивительно разными, дополняющими друг друга, с горящими глазами на сцене и потухшими после оглашения результатов. Двойняшки — брат и сестра, которые покорили всех, но были вынуждены столкнуться в финале. Выжила лишь девушка, долго обнимающая бездыханное тело и наплевавшая на направленные на неё тысячи камер. Их выступление всегда заставляло Ри смотреть в экран, словно заворожённую. Она и сама не могла объяснить, почему так, только смерть этого неизвестного ей человека сводила её брови на переносице и поджимала губы в тонкую линию. Их с детства многому учат: от гуманитарных наук до технических, от изобразительного искусства до музыки с богословием, но не природе человеческих чувств. Сегейну, обучавшему их «тонкостям человеческого питомца», было не наплевать только на их стабильное ментальное состояние, но это позволяли отслеживать ошейники. А вот обо всём остальном ему было неведомо, и научить этому он не мог. Почему-то в этом парне она видела себя. Глядя на то, как разбрызгивается кровь из его тела, она словно наяву видела, как будет истекать горячей алой жидкостью она сама под радостные крики зрителей. Мутными ледяными глазами будет цеплять отдельные лица сегейнов и их питомцев и будет смотреть на своего противника в турнире. Она была уверена, что её друзья дойдут до этапа конкурса, и почему-то была уверена и в своей смерти. По крайней мере, она надеялась, что ей не придётся держать на руках тело кого-то из них, как той девушке. Ри было легче смириться со своей смертью, чем с их. Взгляд зацепился и за рекламу. Её уже давно крутили, подогревая интерес зрителей к грядущему юбилейному пятидесятому туру шоу. На половине, сразу после Мизу, в кадре появилась склейка с ней. Излишне уверенной в белом брючном костюме и боди такого же цвета с узким вырезом на груди и длинной цепочке из белого золота с кулоном ноты. С идеально уложенными волнами синих волос, макияжем, выделяющим глаза, и громкими лозунгами. Это была не она. Тщательно придуманный образ, который запоминался и нравился глазу. Изобретение стилистов и сценаристов. Удачная работа на камеру. Но не она. За ней сразу же показался Иван. Точнее, его сценическая версия. Но, признаться, взгляд цепляло. Недаром на оценивании о нём сказали как о «владельце универсальной внешности, которая нравится всем» — он был идеален в своём притворстве, в изящных усмешках и захватывающих внимание взглядах ониксовых глаз. Чем-то напоминал аристократию из книг о разрушенном мире. О Земле, которая принадлежала лишь людям. — Понравилось? — внезапно раздалось за спиной, а затем голова парня тут же оказалась над ней. — Цепляет взгляд, — усмехнулась Риэн, отставляя гаджет на траву рядом. — Прекрасная работа. — Спасибо, — кивнул парень, присаживаясь на траву рядом с ней. Она не захотела нарушать такую спокойную и тёплую тишину и лишь закинула руки за голову, наблюдая за звёздами на виртуальном небе. Но Иван, похоже, её желания послушать звуки природы не разделял. — Почему ты не в комнате? Отбой был давно, и ты должна была бы уже спать. — Как и ты, но вот мы оба снаружи, — хмыкнула Ри, поворачивая голову к нему, встречаясь взглядом с затягивающей бездной. Они снова замолчали, разглядывая друг друга пару секунд, словно впервые видели, а затем снова ловя взгляд человека напротив, принимаясь за старую игру в гляделки, которая за столько лет стала настолько обыденной и природной, как дыхание или сердцебиение. На этот раз первой отвела взгляд девушка, когда сзади неё раздался какой-то шорох, и ей показалось, что ещё кто-то вышел к ним. Она повернулась посмотреть, но встретила её лишь тихая безмятежность ночного Сада. — Ты проиграла, — улыбнулся Иван, разглядывая её лицо и замечая всё те же спокойные льдинки глаз, которые следили за движением его собственных. — Спасибо, кэп, а я и не знала, — фыркнула Риэн, прикрывая глаза, словно вот-вот уснёт. — Если собираешься спать, то иди в свою комнату, — раздалось тихо прямо над её головой. — М-м-м, не-а, не усну. Мне нравится на улице, но не до такой степени, чтобы спать на земле, — ответила она, продолжая лежать так, словно в шаге от спасительной и уютной темноты сознания. — Так почему ты не в комнате и не видишь десятый сон? — Потому что ты ушла из общежития, — просто произнёс парень, а она была уверена, что в этот момент он пожал плечами. — Тут безопасно, и нет никакой проблемы в том, что я куда-то ушла и что-то случится. Он промолчал. Решил не озвучивать то, что, наблюдая за ней, заметил тот бесконечно грустный и пустой взгляд, направленный на экран, где сражались финалисты 42-го тура. Видел, но не хотел признавать то, что человек, подобравшийся настолько близко, может думать о чём-то настолько болезненно, что туманная пелена застилает взор. Он видел, но не хотел понимать то, что Ри заранее смирилась с собственной смертью. Он знал своё отчаяние, желание жить, но не хотел наблюдать за готовностью к смерти. Парень и сам не понимал, почему его так заинтересовал знакомый силуэт, который пробился сквозь щель в дверном проёме его комнаты, почему он оделся и побрёл за ней, хотя тело упорно молило об отдыхе после тренировки. Снова и снова разглядывал хрупкую фигуру, которая по всем признакам провалилась в сон — только по едва подрагивающим длинным ресницам он понимал, что Ри всё ещё в сознании и прислушивается к окружающей среде. Скользнул взглядом по рукам, заведённым за голову, и серебряному кольцу на указательном пальце — подарку ей от Тилла на 16-й день рождения. По крайней мере, это сейчас они называли этот день днём рождения, а по факту — всего лишь дата усыновления. За воротом просторной белой футболки пряталась тонкая цепочка с кулоном, сделанным из бисера, подаренным Мизи ещё в детстве. Он не видел его сейчас, но наизусть уже выучил каждую бисеринку. Их своеобразная игра — попытки добраться до самых сокровенных глубин души — тянулась уже давно, и, казалось, всё давно уже было известно. Только взгляды всё так же предательски обращались на другого. — Ты чего? — приподняла одну бровь Риэн, когда наконец открыла глаза и тут же встретилась с его напротив. Парень нависал прямо над ней, глядя в душу с серьёзностью и даже... отчаянием, что ли. — Обещай, что не умрёшь, — единственное, что сразу оказалось на кончике языка, слетая хриплым усталым шёпотом безысходности. — Чего? Да вроде я и не собиралась так-то... — удивлённо пробормотала девушка. — С чего такие выводы? Он не ответил. Даже не подобрал слов, как можно было бы ответить на это. Всегда так было — он чувствовал, действовал, а объяснить природу своих поступков словами не мог, вводя ближайших людей в ступор и глубокие раздумья. Но сейчас слова не нужны были даже — под искусственным светом луны и звёзд идеальная маска треснула, освобождая выражение лица, которому не нужны были слова. — Слезь, — фыркнула Ри, отворачивая голову к его руке, которой он упирался в землю, а в дрогнувшем на миг голосе послышались странные нотки, напоминавшие смирение. — Иначе мне захочется побыть немного жадной. Воцарилась тишина, но сейчас почему-то в ней не было того привычного умиротворения. Ри лежала молча, разглядывая траву и вязь вен на его предплечье, мысленно прокладывая дорожки, будто они были лабиринтом. Хотелось прикоснуться ногтём, проследовать по намеченному пути и найти разгадку, как во всех приключенческих книгах в библиотеке. Да вот только упрямо держала руки за головой, не позволяя лишнего. Когда молчание уже почти физически давило на голову, она снова посмотрела на парня над ней, и сердце снова сдавило в невидимые тиски. — Блять, однажды ты меня убьёшь, — издала смешок Ри, запрокидывая голову назад, вглядываясь в тёмный проход, ведущий к комнатам общежития. — Почему? — Потому что, — хмыкнула она, растягивая губы, и легонько стукнула кончиком пальца его туда, где брови упорно хотели сойтись на такой ответ. Оба всё понимали. Оба осознавали, но никто не хотел рушить то хрупкое семейно-дружеское, что у них было. Иван был готов себе признаться, что за столько лет Ри смогла пробраться туда, где другим путь заказан, узнать всё, что он хранил во тьме даже от самого себя. А девушка знала, что уже никого не подпустит ближе, чем этого странноватого парня с идеальной маской и таким неидеальным сердцем, но всё же искренним. Ловушка убрана, и путь открыт. Риэн не торопясь сначала села, вытаскивая из низкого хвоста мелкие веточки и листья под пристальным наблюдением, затем встала и, пожелав сладких снов, исчезла в темноте коридора.

●●●●

Осталась всего неделя к тому моменту, как они сойдутся в сражении. Неделя до цепочки смертей, в которой победителей нет. Все улыбались, весело переговариваясь о занятиях, которые они оставили позади, о былых временах и прочей чепухе, стараясь обойти тему Alien Stage, покровителей и смертей. Ри была всюду. Помогала Тиллу с его песнями и рисовала его, сосредоточенного на работе. Заплетала волосы Мизи и рассказывала истории из книг или легенды её авторства. Занималась с Суа вокалом и долго разговаривала с Лукой о чём-то под раскидистым деревом с неизменным блокнотом с синей обложкой, который ей ещё давно подарили. Все видели, что она рисует, но она никогда не показывала его, отмахиваясь тем, что её навыки не настолько хороши. Иван наблюдал и понимал, что эта излишняя вовлечённость в дела всех — её попытка оставить после себя хорошие воспоминания. Он более чем уверен, что она уже смирилась с мыслью о своей гибели и хотела остаться для друзей той самой Ри, которую можно было бы вспомнить, когда на душе будут скрести кошки, а тело будет выворачивать наизнанку от навязчивых мыслей. Но в то же время он видел и то, как, закусив щёку, чтобы не издать лишних звуков, она сидела возле озера, спрятав лицо в изгибе локтей, которые покоились на поджатых коленях. Стоял и смотрел в отдалении, как подрагивают плечи, как она умывает лицо в холодной воде и запрокидывает голову, стараясь удержать новую порцию слёз, но сдаётся и ложится на траву, закрывая глаза рукой. Она была готова к смерти, но ужасно её боялась. Но никому этого не показывала, закрываясь от всех, зарываясь поглубже в переломанные эмоции и проживая их только тогда, когда никто этого видеть не мог. А на утро снова притворялась — и так по кругу. Изменения он заметил ещё года два назад, когда она какое-то время была слишком задумчивой, но стоило Тиллу обратить на это внимание, как она тут же стала контролировать своё лицо и эмоции. Забавно то, как она всегда удивлялась Ивану и его способности всегда держать маску, когда сама не всегда так могла. Но вот её фальшь была намного более стабильной, заставляя и её саму поверить в ложь, которую она показывает остальным. Он видел, как она разглядывала каждого, стараясь запомнить как можно лучше, а затем в комнате переносила эти образы на бумагу. По его подсчётам, у неё должно уже быть порядка двух десятков их изображений, если не больше. Но один рисунок он трепетно хранил — единственный, который она позволила кому-то увидеть, её подарок на его 19-й день рождения. Тогда с мягкой улыбкой она протянула ему тонкую тетрадь, где на первой странице на него смотрело его же изображение, только младше, с ярким алым венком на голове и улыбкой. А на следующей странице этого разворота — короткое письмо, на которое он долго лишь бросал короткий взгляд, собираясь с силами прочитать. А когда отдельные слова, которые он цеплял быстрым взглядом, начали складываться в предложения, внезапно для себя заметил, как несколько слезинок опалили щёки. А затем ещё и ещё, пока он не отложил тетрадь от себя и не лёг на кровать, закрывая лицо, будто хотел спрятаться от самого себя. Он хотел спросить, что сейчас происходит, хотел подойти к ней, хотел выслушать, но не мог. Не хватало сил и смелости, был уверен, что не сможет найти подходящих слов. Не мог смириться с той мыслью, что она планирует свою гибель.

●●●●

— Обещай, что ты не умрёшь, — тихо выдохнул Иван, даже не смотря в столь знакомые ледяные глаза. Она молчала. Просто не могла такое пообещать и лишь смотрела на водную гладь, в которой отражались звёзды. — Обещаю, — сдалась всё же девушка, но головой понимала, что вряд ли сможет сдержать эту клятву. Снова и снова она изучала его, пытаясь запомнить как можно лучше. Сердце переворачивалось каждый раз, стоило ей вспомнить, к чему они готовятся, и ей оставалось только молиться, что её тур будет раньше его. Она не выдержит смотреть на то, как он умирает. Её сердце попросту остановится сразу же за его. — Позволишь мне одну единственную вольность? — на грани слышимости спросила она, сжимая в руке траву, словно пытаясь удержаться, чтобы не упасть. Он её понял и без слов, лишь долго всматривался в ставшие уже родными светло-голубые глаза, в которых плескалось сейчас отнюдь не спокойствие — одна лишь грусть и бесконечная нежность. Он сдался собственному отчаянию, поверил в её обещание и, словно загипнотизированный этими глазами, первый сократил расстояние, зарываясь ладонью в мягкие тёмно-синие волосы, слегка сжимая их. В этом поцелуе было всё. Мягкость, печаль, вера, привязанность... и любовь — правда, она всецело принадлежала только ей. Риэн никогда не была безнадёжной оптимисткой. Она понимала, что сердце его занято — и притом давно, но ничего не могла с собой поделать. Началось всё с простого интереса, как к сложной головоломке, а затем её разом накрыло ледяной толщей воды и потянуло на самое дно, заставляя утопать в невысказанном. Но она продолжала наблюдать и не подавать виду, насколько далеко этот парень зашёл, пытаясь узнать все изъяны её души. Она утопала и в соприкосновении кожи, пытаясь навеки остаться в этом моменте, да вот только осознание реальности тяжёлым камнем огрело прямо по затылку, заставляя отстраниться, хотя тело упорно молило о касаниях, объятьях и поцелуях. — Прости, — прошептала она, упираясь лбом ему в ключицу и чувствуя, как тёплые руки оплетают её тело. Она ушла быстро, на ходу пытаясь выровнять дыхание, чтобы не задохнуться, хотя очень хотелось. Рёбра разрывало болью, и, оказавшись в комнате, она сползла по двери, сжимая просторную футболку в районе груди и безуспешно пыталась выдохнуть. Вдох, вдох, вдох — лёгкие будто разрывало, а выдохнуть не получалось. Перед глазами заплясали в насмешливом танце чёрные мушки, а тело бросало в мелкую дрожь и ледяной пот. Она повалилась на бок, хватаясь за рот в попытке остановить приток кислорода, который сейчас казался убийственным. На краткий миг она была уверена, что умирает, и от этого дышать стало ещё труднее. С беззвучным воем она уперлась лбом в холодный пол, слыша, как на пол ритмично падают горячие капли её слёз. А по другую сторону двери на пол опустилось тело Ивана, которое ныло тупой болью, стоило ему уловить едва слышимый звук её всхлипов. По щеке скатилась капля, которая, казалось, выжигала кислотой его кожу. Так вот каково это — чувствовать себя любимым и одновременно ощущать, что не можешь разделить это чувство. Болезненно, однако. И до дрожи нечестно.

●●●●

Первый этап пройден. Первая кровь пролита на радость публики. Первые истерики прошли, как и длинные ночи, во время которых тихий плач можно было услышать чуть ли не в каждом уголке общежития. Всего через скудные несколько часов их ожидал второй тур, на котором должны были сойтись Риэн и Лука, Тилл и Иван. Все были в глухом ожидании рокового часа. Больше не слышалась беззаботная болтовня о всём на свете — лишь короткие диалоги, в которых ясно слышалось «Я не хочу умирать!» между строк. Просторная белая столовая сейчас казалась удивительно пустой и смертельно холодящей. Еда больше не имела вкуса, а алые цветы утратили свою яркость. Хуже всех было Мизи, которая не могла пережить потерю самого близкого человека и которой предстояло сойтись либо с Ри, либо с Лукой. А затем будет финал, в котором только один выживет и будет потешать толпу ещё долгие годы. В воздухе витала безнадёжность. Лёгкие забивало желанием выжить, а на кончиках пальцев копотью застыло желание сбежать от всего этого. Отчаянно хотелось скрыться от этой жизни, когда на подтянутое тысячами тренировок тело одевали костюм. Она сжимала челюсти, когда на лицо наносили косметику. И ненавидела всё это, когда взяла в руки микрофон. Но вот, понимая, что столько стараний вложено в этот день, не могла не поддаться азарту и не ухмыльнуться Луке, который знал о всём чуть ли не с самого начала. Она была уверена, что их столкнут, желая получить отличное шоу, и не прогадала. Стоя перед публикой, которая уже практически выла от восторга и предстоящего представления, она с упоением подумала о том, как эти твари будут корчиться в агонии смерти, и эти мысли заставили её губы разойтись в усмешке, а подбородок гордо подняться. В ледяных глазах переливались ярость и азарт, а костюм уже не казался настолько тяжёлым, как это было всего несколько часов назад. Признаться, нарядили их действительно подобающе. Лука был в тонкой атласной белой рубахе с вырезом огромного сердца на спине, которое было обрамлено золотой вышивкой. Его талию подчёркивал тонкий пояс, а на белых брюках расплывались изящные узоры. Он действительно был похож на принца из сказок. Ри заслуживала не меньшего внимания в белом коротком платье, обтягивающем округлые бёдра, с прозрачными шифоновыми рукавами, собранными у запястий тонкими лентами. На её груди, в области солнечного сплетения, виднелся вырез в форме сердца, идентичный тому, который был у Луки, только обрамлённый серебром. От талии тянулся лёгкий полупрозрачный шлейф, который колыхался при каждом её движении, словно тонкий дым. Раздалась музыка, и они обменялись взглядами. В глазах было всё: тревога, страх, готовность и азарт. Тонкие мелодичные ноты, которые завораживали публику, внезапно сменились другой, более интенсивной мелодией. И в такт ей Ри двинулась к Луке, глядя сверху вниз на толпу, которая ничего не понимала. Сцена находилась высоко в воздухе, а снизу была ещё одна, к которой они должны были спуститься во время шоу. Девушка скользнула взглядом по панорамному окну, в котором виднелись силуэты друзей — встревоженные и полные замешательства. После фортепиано зазвучала мелодия, и девушка наконец разомкнула губы, начиная песню. Это был не изящный звук, который они всё время репетировали. Нет. Это была невысказанная ярость, насмешка, акт протеста, и этот вокал завораживал всех. Строчки сменялись, приковывая всё внимание к паре на сцене на доброй высоте ото всех. Экран за ними транслировал изображение с камеры, которая кружилась вокруг них. Никто не узнавал в жёсткой парочке на сцене их самих. Губы Ри разрезала злая усмешка, а строчки так и разили ядом и ненавистью. Они не соревновались — скорее просто наслаждались выступлением вместе, и от этого контраста с их обычным поведением бросало в дрожь. Иван сжимал в руке отданный девушкой блокнот, который всегда был с ней, и смутно осознавал, что происходит. От них нельзя было отвести взгляда — они манили и отталкивали одновременно. Столько злости в этих строчках, что она оседала пеплом на стенках лёгких, заставляя задыхаться, но продолжать смотреть. Он не слышал, о чём они поют, полностью сосредоточившись на эмоциях и движениях девушки. Но вот последние строки у него навеки останутся в памяти, клеймом запечатываясь на черепной коробке:

Наслаждайтесь представлением, как всегда хотели,

А мы с упоением дождёмся, чтоб вы сгорели.

Она произнесла это с рыком, отчаянием и сквозь сжатые зубы, уже зная, что её ждёт, но даже после окончания своих слов она не убрала микрофон. — Понравилось шоу?! Понравилось смотреть, как мы умираем раз за разом, теряем самых близких и надежду на спасение?! Вы сделали из нас безвольных животных, так смотрите же, на что эти «питомцы» способны! Сдохните, твари! — она сорвалась на крик. Это был голос, который он ни за что бы не узнал. Это был голос человека, который хотел жить. Который хотел любить и быть любимым. Голос того, кто вынужден кричать о своей ненависти. Голос, от которого внутренности покрывались коркой льда. Ри видела Луку, который застыл с широко распахнутыми глазами по центру сцены. А затем опустила глаза вниз — ослепительно-белое платье быстро приобретало алый цвет от раны на боку. Но боли не было. Была слабость, были эмоции, была надежда, но не боль. — Сдохните в муках! — со всех сил выкрикнула девушка и отбросила от себя микрофон. А затем почувствовала толчок в грудь, который заставил её сделать шаг назад. Опустив глаза, она смотрела, как вырезанное серебристое сердце наливается горячей кровью. Её кровью. Ледяные глаза нашли родные силуэты и неожиданно потеплели, а губы снова растянулись в нежной улыбке и прошептали короткое «Простите». Раздались выстрелы, оглушительный взрыв экрана и несколько помельче в толпе, но друзья смотрели только на то, как белоснежная фигура с длинным шлейфом, напоминающим сон, и синими волосами, ступив всего лишь шаг, безвольно падает с высокой сцены, напоминая комету. Только тяжёлое приземление на сцену внизу и отчётливый хруст, которого они не могли услышать, но почему-то это случилось, стало спусковым крючком для того, чтобы подскочить к толстому стеклу и начать стучать с таким энтузиазмом, будто они хотели его проломить. Они не слышали выстрелов, не слышали взрывов, но очнулись, когда в их комнату ворвалось несколько людей. Тилл с Иваном тут же выступили вперёд с намерением защитить Мизи, но вбежавшие люди тут же ввели в ступор их всех. — За нами! Мы с Риэн и Лукой, — скомандовал парень со шрамом на лице. А сразу за ним в девушке они узнали Хёну. Всё остальное происходило словно в тумане. Бесконечная череда взрывов и воплей. Парень, назвавший себя Дьюи, подхватил на руки тело Ри, а Хёна растормошила Луку, уволакивая его за собой. А затем ещё один взрыв — настолько сильный и мощный, что они все чуть не повалились наземь, а в ушах стоял противный звонкий писк. О повстанцах они узнали только находясь уже у них в логове, пытаясь заново осознать всё происходящее. И только когда парень, представившийся как Исаак, рассказал о плане, который строился несколько лет, у Ивана начало сходиться то, как в один момент девушка стала слишком задумчивой и как она долго разговаривала с Лукой и замолкала, стоило кому-то подойти чуть ближе. И то, как она размышляла о своей участи, прекрасно зная, что этот акт восстания будет ценой жизни, и добровольно отдала свою. Эти несколько дней в убежище проходили смутно для всех. Первым, что они сделали по приходу сюда, стало положить бездыханное тело Риэн в выкопанную яму неподалёку. Она была такой удивительно умиротворённой, что создавалось впечатление, будто она всего лишь спит и стоит несильно её потрясти, как она проснётся, скажет что-то чуть хриплым голосом и фыркнет что-то о прекрасном сне, от которого они её оторвали. Но Тилл пытался. И сколько бы он её ни тряс, ни умолял и ни рыдал, она упорно отказывалась открывать глаза. Мизи была сломлена гибелью Суа, но смерть Ри её добила, заставляя когда-то яркие золотые глаза, которые девочки сравнивали с солнцем, навеки потухнуть. А Ивана же бросало в дрожь каждый раз, стоило ему посмотреть на закрытые веки и мертвенную бледность. — Ты же обещала тогда, — шёпотом произнёс он, аккуратно касаясь кончиками пальцев массивного камня с выбитыми буквами её имени. — Обещала, что не умрёшь... Над головой чернело ночное небо, переливаясь крохотными всполохами звёзд — на этот раз настоящими. Снова вспомнились бесчисленные разговоры на поляне в Анакт Гардене, когда небесные светила были единственным, что подсвечивало их лица. Вспомнились ледяные глаза и их взгляд, который он часто ловил, начиная их маленькую игру. И вспомнился поцелуй. Она уже тогда чувствовала, что умрёт, и хотела уйти без сожалений. Он бы простил ей даже то, если бы она насильно притянула его к себе. Но она спросила и надеялась. Это разрывало его ещё сильнее. Он всё время был любим, но не мог ответить тем же. И сейчас сидел возле её надгробия, желая лишь снова почувствовать уютное молчание, послушать очередную лекцию по истории, физике или просто рассказ, которые она часто придумывала в детстве, чтобы успокоить кого-то, посмотреть в ледяные глаза, в которых плескалось озорство с безграничной нежностью. Но холодный камень и рыхлая земля, под которой находилась она, упорно молчали и отводили глаза. Каждый приходил к могиле, но в разное время, рассказывая о всяких мелочах из повседневной жизни, о сожалениях или в поисках поддержки. Точно так же, как рассказывали раньше. Только в этот раз встречала их лишь гнетущая тишина. Через неделю, когда они пришли в себя и немного приспособились к жизни в убежище, их неожиданно собрала Хёна, в руках которой они с удивлением заметили до боли знакомый синий блокнот с небольшой застёжкой на кнопке. Стоило им его открыть, как на пол тут же упали семь цветков, созданных из бумаги, и на каждом было разное имя. Старшая девушка, которая и принесла вещь Ри им, забрала свой цветок и цветы Исаака с Дьюи. А они нерешительно подобрали каждый свой, не зная, стоит ли их вообще открывать. Но Лука первый показал пример, спрятав своё послание в карман спортивных штанов, и подошёл ближе к блокноту, лежавшему на столе. С каждым перелистыванием страницы глаза у них расширялись всё больше. Здесь было спрятано огромное множество их рисунков. Где-то по одному, бывало по несколько человек, но особенно привлёк рисунок, на котором они все были запечатлены, а дата сверху показывала, что это было нарисовано ровно за три дня до начала злосчастного турнира. Было уже далеко за полночь, когда он наконец решился распечатать цветок, подписанный его именем, которое под рукой девушки выглядело слишком изящно и вычурно.

Привет, Иван.

Если ты читаешь это, значит, наш план закончился для меня не самым лучшим образом, и мне не удалось забрать это от тебя подальше, а жаль — тут будет много лирических соплей)

Что же, письмо будет коротким, я в этом уверена, не умею писать долго, да и это уже шестая попытка его написать — всё время на слёзы пробивает, и они пачкают листок, хах.

Хочу тебе сказать прежде всего — спасибо. Спасибо за улыбки, за цветы, заплетание моих волос, за долгие разговоры, за помощь в учёбе, за то, что слушаешь мои рассказы и за тренировки. Спасибо за чувство покоя и за чувство надежды. Спасибо за вечные переглядки — они мне очень нравятся. Спасибо за то, что становишься моим якорем и удерживаешь, когда мне настолько хреново, что готова переломаться и покончить со всем этим. Спасибо за то, что открылся, позволяя и мне вывернуть душу наизнанку для тебя. Спасибо за чувство стабильности и ощущение каменной стены, за которой можно спрятаться и побыть слабой хотя бы на секунду. Спасибо за твоё желание жить — ведь оно меня и двигает, заставляет быть уверенной в плане повстанцев и своём собственном.

И спасибо за то, что не отверг. Да, я не могла сказать это — ведь прекрасно видела твои чувства к Тиллу, но вот ты же прекрасно видел мои. Спасибо за то, что дал мне возможность пожадничать хотя бы на несколько мгновений. Спасибо за то, что дал возможность тебя любить. Да, душа моя, я тебя люблю. Мне нравится за тобой наблюдать, нравится посвящать тебе песни и нравится посвятить план твоему желанию жить.

Пожалуйста, будь счастлив, люби и будь любим. Найди то, что будет приносить тебе удовольствие, оберегай всех (и себя в том числе!) и будь моими глазами, через которые я смогу взглянуть на всех вас в будущем. Боюсь, в загробном мире мне будет очень не хватать этих ониксовых бездн)

Прости меня за то, что не сдержала обещание не умирать. Прости за то, что забирала у тебя время побыть с Тиллом и понаблюдать за ним. Прости за мой дурацкий характер — ведь, признаться, я даже не хочу особо бороться ради своей жизни. Для меня всегда в приоритете вы все. Прости за то, что не увижу, как у вас сложится жизнь за пределами Анакт Гардена.

Прости за всё, моя душа. Я тебя безумно люблю. Удачи и будь счастлив!

Навечно молодая и красивая в твоих воспоминаниях, Риэн) Проживи эту жизнь с улыбкой. Ещё раз — люблю (да, я намерена здесь сказать это столько раз, сколько хочу сказать тебе в лицо (хотя за все эти годы мне точно хотелось сказать «люблю тебя» гораздо больше, но, боюсь, листка не хватит), но не могу набраться смелости).

Прости и прощай. Надеюсь, не скоро увидимся!

Нечестно. Как же это, блять, нечестно. Он захлёбывался солёными слезами и до крови закусывал губу, лишь бы не издать ни звука. Почему именно ей нужно было умереть? Зачем, Ри? Почему ты не могла разрабатывать план вместе с повстанцами так, чтобы выжить? Почему ты выбрала смерть? Почему бросила? Зачем, Ри, зачем... Ощущать, что тебя любят, невероятно приятно, как он думал. Но сейчас это была лишь ноющая тупая боль, которая разъедала изнутри. Из груди раздался хрип, похожий на стон раненого животного. Хотя Иван сейчас себя чувствовал именно так. Раненым. Её чувствами, её сердцем — он на секунду возненавидел собственное сердце, которое упрямо отказывалось биться чаще, когда он смотрел в её глаза ещё тогда, в Анакте. Сейчас это время казалось каким-то слишком далёким, будто это было вовсе не с ним. Будто её никогда не существовало, но в то же время она была везде. Он дёрнулся, когда почувствовал нежное касание холодных пальцев к своей голове — лёгкое и поглаживающее, но когда вскинул голову, понял, что в тесной комнате никого нет. А от этого стало ещё больнее. Девушка имела какой-то сверхъестественный радар на то, чтобы чувствовать, когда ему было особенно плохо, и всегда приходила молчаливо посидеть рядом и выслушать или рассказывать что-то бессвязное, бывало, на ходу придумывала анекдоты и комедийные истории, лишь бы увидеть, как улыбка тронет его пересохшие губы. Но рассказа он так и не дождался — так и уснул, измождённый, аккуратно сжимая в пальцах письмо. А на утро проснулся со стойким ощущением, будто забыл что-то важное — вспомнил лишь тёплый взгляд светло-голубых глаз, мелодичный глубокий голос, напевающий какую-то мелодию в его сне, и безграничное небо, усыпанное звёздами.