Me and...

— Сиэль, где твоё кольцо? Он молчит и фальшиво улыбается ей в ответ. Да, это определённо странная улыбка, появившаяся на его причудливо спокойном лице. В огромной зале, в тёмном серо-бордовом убранстве, они вращаются в водовороте вальса. Сиэль сам её пригласил, хотя не любил танцевать. Музыка, мелодичная и приятная, с каждым новым поворотом и оттанцованным кругом расстраивается. Её звуки переплетаются, ломаются, скрипят и рвутся, как и её уверенность — по швам, с характерным треском. Что же произошло с ним? Чёрные, словно сгнившие, ногти, этот уродливый серый костюм. К чему они? В жуткой, фантасмагорической мелодии, нарастающей гулом в ушах, ей кажется, что его глаз отсвечивает кроваво-красным оттенком. Вальс, на удивление складный и ритмичный, походит на удушливую жару перед грозой. Лиззи хочет его спросить о многом, словно ей есть о чём спрашивать. Мимо проносится вереница случайных, бессвязных мыслей, когда Сиэль отпускает её руку и говорит, что у него осталось слишком много дел. Последнее, чего желает Элизабет — это расстаться с ним под вой сломанного граммофона и его странную улыбку. Но она — послушная жена, и лишь кланяется ему на прощание.

***

— Я не пойду, никуда не пойду! Мандариново-оранжевый закат накрывается синим, ясным небосводом. Последние лучи заходящего за горизонт солнца задевают новое надгробие. Золотистые локоны развеваются на порывистом ветру. Пальцы, вцепившиеся намертво в холодный камень, застыли согнутыми. — Госпожа, прошу вас, — Паула накидывает на дрожащие плечи Элизабет свою мягкую, тёплую шаль, — давайте вернёмся домой? — Нет! — Слёзы катятся по пылающе-красным, распухшим от плача щекам. Слуги пожали плечами и сказали, что он покинул поместье вместе с дворецким и отправился в неизвестное направление, его друзья и деловые партнёры показали чёрные конверты с точной датой смерти. Она пересматривала эти злосчастные цифры и твердила себе, что это не так. Он не мог быть всего лишь привидением, исчезнувшим в сюрреалистичном сюжете её полуденного сна, в чём убеждал её Эдвард, когда она в истерике глубокой ночью ломилась на поиски Сиэля. Смирение не приходило даже тогда, когда закрытый гроб зарывали глубоко в землю. Не приходило оно и сейчас, когда единственное свидетельство о его смерти были и остаются высеченные на надгробие имя и даты жизни. Голые, не вобравшие и года его жизни надписи…

***

Едва ли самая печальная дама могла похвастаться, что за четырнадцать лет овдовела два раза. Расцвет её сил и красоты пришёлся на бесцветную пору траура. Весь уклад её жизни остановился в один миг. Наряды разом почернели и лишились интересных кроев и пёстрых тканей. Заливистый смех превратился в грустное молчание и громкий голосок притих, как и обыкновенно вздёрнутые уголки губ сравнялись в одну линию. Большие банкетные залы сжались до размеров её комнаты. Пышные балы её раздражали. Не столько царящим весельем во время великого горя, сколько неравнодушными гостями. Сиэль Фантомхайв стоил для них всего пару сочувствующих взглядов и нескольких слов сожаления, для Элизабет его жизнь измерялась её собственной. Она была готова пойти против всего радостного, не осознавшего потери мира. Но мир не стоял на месте: он рос, менялся, а Элизабет словно навечно застыла посреди того тёмного зала. Паула заплетает её отросшие волосы в аккуратный пучок — игривые хвостики смотрятся уже нелепо. На бледном, исхудавшем теле появляются пятна красок. Цветное платье выглядит чужим, сворованным у ребёнка. За два года она впервые появляется на королевском балу в канун Рождества. Когда она ступает на паркет, сотни осуждающих взглядов липнут к ней роем комаров. С каждой притворной, зубастой улыбкой и молчанием, когда она присоединяется к кругу дам, Лиззи чувствует, как от неё не остаётся ни кусочка. Всё умение лавировать в толпе, очаровывать и создавать хорошее впечатление, кажется, утекло песком сквозь пальцы за годы затворничества. Она успела позабыть, что высшее общество — тоже своего рода поле боя, где смертоносные удары наносятся исподтишка: в случайно обронённом комментарии о неактуальном цвете платья, в замечании о слишком радостном для вдовы лице и в глупом слухе о новом кавалере. Элизабет стоит вдалеке от танцевальной площадки, наблюдая лишь со стороны за общим праздником, частью которого она когда-то была. — Скучаете, миледи? Чарльз Грей. Строптивый дворецкий Её Величества, с которым они последний раз виделись, когда он передавал соболезнования Королевы — сдержанно, холодно, как и подобает в таких случаях. Элизабет запомнила его с детства, как заносчивого мальчишку, который вырос в заносчивого юношу. Он никогда не высказывал ей особого почтения, и едва ли их мимолётное общение и случайные встречи в фехтовальном зале можно было бы назвать устоявшимися отношениями. Но оказалось, Чарльз бывает очаровательно дерзким и на редкость словоохотлив. В зале, полном аристократов всех мастей, он стоит рядом с ней, веселит забавными историями и приглашает в круг потанцевать. Элизабет куражит столь резкий перепад напряжения, и она наконец позволяет себе неловкую улыбку.

***

Когда Элизабет Мидлфорд была совсем юной леди, она увлекалась шитьём, поэзией и танцами. Повзрослев, она увлеклась личным секретарём британской королевской семьи. Он был её соперником в искусстве фехтования, её партнёром на балу, её близким другом в тайной ночной переписке. Чарльз Грей был одним из её милых увлечений. Лиззи быстро вкусила праздную дворянскую жизнь, приторно-сладкую, лишённую всяких забот. Ей доставляло удовольствие, когда немецкие послы на званом ужине называли её прелестной фройляйн, английские джентльмены в салонах обращались к ней подчёркнуто мисс, а продавец в французской кондитерской вспоминал её как очаровательную мадемуазель. Открывшаяся перед ней свобода была сродни кислородному отравлению. Ведь приходя с шумного застолья, в тишине комнаты, Лиззи слышит ту страшную, чудаковатую мелодию. Её часть, обременённая тяжким долгом, холимым и самым важным долгом, умевшая отчаянно любить и преданно ждать, похоронена навсегда вместе с ним. В её ежедневной учёбе, упорных тренировках и ласковом образе больше нет ни единого смысла. Будь она в тысячу раз лучше себя прежней, это никогда не вернёт его. Она следует наказу родителей, когда берётся за рапиру и механично оттачивает привычные движения. Она повинуется мнению общества, когда демонстрирует изумительные манеры и удивляет широким кругозором. Она подчиняется первородным инстинктам и озорному настроению Чарльза, когда оставляет двусмысленный намёк в конце письма. В круговороте праздников и безграничного веселья, орошённого блёстками, нежно-розового, как и её возраст, пустота, поселившаяся в сердце и взгляде, была не так заметна. Это красиво, когда леди легка и беззаботна, и каждый следующий день проживает как первый и последний. И совершенно глупо.

***

— Паула, зачем так наряжаться? — Граф Грей пожалует на ужин с важными вестями. Лиззи кружит по комнате, бросая очередное платье в сторону. Она выхватывает из рук Паулы следующее и примеряет его на вешалке перед зеркалом, крутится, покачивается из стороны в сторону. «Не то», — заключает про себя Элизабет, когда строгий фасон недавно пошитого наряда навевает скоротечную тоску. «Не то-о-о», — распевает Лиззи и падает на кровать. Она утопает в цветастом море органзы, шёлка, кружева и тарлатана, вдыхая полной грудью пряную пыльность тканей. — Госпожа, позволите задать вопрос? — спрашивает Паула осторожным, чуть обеспокоенным голосом. — М-м-м. — Вы понимаете цель визита графа? В глубинах складок одежды заводится трелью зарянки девчачий смех. Элизабет перекатывается по постели, и с её губ срывается хохот. Это забавляло, как игра в фанты на громком вечере. — Ну что ты такое говоришь? Брось, брось эти томные разговоры, Паула, они тебе не идут! Когда в гостиной её взгляд скользит вдоль белого фрака, она хочет сбежать. Летняя влажная прохлада загустевает в миниатюрном саду. В столь позднее время родители легко отпустили её на прогулку, а Фиппс, приехавший в качестве сопроводителя, провожал таинственной, скрывающей что-то улыбкой. Тошно. В зеркале жемчужного пруда отражается лунный месяц. Беседка, в которой они в редкие встречи любили проводить время, скрываясь от знойного солнца, напоминала захлопнутый вольер. Грей взволнованно щебечет ей о любви, помолвке и женитьбе, пытаясь ухватить её взгляд. Элизабет смотрит на спокойную гладь пруда и отрешённо замечает у себя в голове, что отдала бы всё за возможность очутиться на самом дне. Ах, да. Потеряв жениха молодой, Элизабет, дочь маркиза, представляла из себя выброшенную в открытое море наживку, к которой со всех сторон, самым обходительным и наглым способом подступали неженатые акулы высших сословий. Чарльз Грей лишь оказался самой прожорливой из них. Смерть Сиэля Фантомхайва развязывала ему руки и устраняла преграды с пути. Теперь никто не вправе назвать его бессовестным разлучником наречённых или жадным искусителем чужих невест. Отныне он — очевидно выгодная партия, когда она — хорошая разменная монета. Он — почётное первое место, истинный победитель в чёртовой пасхальной охоте. — О чём ты говоришь? Грей берёт её за руки, и в торопливых движениях читается его предвкушение. — Элиза, — он имел привычку называть её одной, исключительно ему дозволенной формой имени, — поверь, я осчастливлю тебя так, как никогда бы не смог он. Наивными белыми облаками были её мечты об отсутствии его интереса. Дыхание схватывает, корсетные косточки нестерпимо давят на грудь, изрезают тонкую кожу на рёбрах. Голова кружится — пруд, Чарльз, луна — все они вращаются каруселью. Элизабет оступается назад. — Должно быть, ты изрядно утомилась за вечер. Продолжим завтра наш разговор? Она не кивает, но молча прижимается к его плечу, когда он легко подхватывает её под колени. В комнате, где давно потушены свечи, Элизабет сидит напротив зеркала, проводя гребнем по волосам. Сон не находил. Через открытое окно задувает тонкий, слабый ветерок, который, кажется, обвязывает шею, руки и лодыжки холодноватой шёлковой лентой. Ночь — лишь скупая отсрочка перед неотвратимым. Она разворачивается и вглядывается в посеребренный месяц. Его острые концы выглядят так, будто без труда оставят глубокие порезы на мягкой плоти. Если бы она только могла дотянуться рукой… Элизабет стряхивает странное наваждение и поворачивается обратно. Но в зеркале не её отражение. Собственный вскрик звенит плачем сломанного граммофона. На громкий звук прибегает Паула и видит, как госпожа, с застывшим ужасом на лице, ползёт по полу от зеркала. — Он там! Сиэль, я видела его! В пустом зеркале отражаются кровать, стена и часть окна. — Госпожа, не бойтесь, там нет никого… Хотите, я зажгу свечи? Лиззи твёрдо её осекает. Она давно уже не ребёнок, чтобы бояться привидений. Мёртвые не могут ей навредить в отличие от живых. Лиззи встаёт, отряхивается, и маска испуга исправляется в привычную уверенность. Выходит халтурно. Паула наблюдает с минуту и тихо бормочет, что заварит успокаивающий травяной сбор. В комнате она остаётся один на один с зеркалом. Элизабет шаг за шагом неторопливо идёт навстречу своему отражению. Она докажет, в первую очередь себе, что вина — это вымысел прозаиков. Её пальцы соприкасаются с пальцами той Лиззи, что заточена за зеркальной гладью. Будь она наяву или в потустороннем мире, Элизабет остаётся собой. Она — настоящая, всё ещё живая, её мысли прозрачны и сочетаются с действиями. Это верно. «Ненавижу». Как и верно то, что её отражение облепляют меридианы сапфировых глаз. Сотнями, тысячами иглами они вонзаются и прошивают насквозь. Фарфоровая статуэтка, стоявшая на туалетном столике, прилетает в зеркало, разбивает и разбивается. В животном исступлении Лиззи озверённо колотит осколки, пытаясь избавиться, вывести, как грязное пятно, его глаза. На разбитых частях появляется его рот, нос, брови, и уродливый портрет из разных лоскутов сыпется, когда окровавленные кулаки раз за разом впечатываются в режущие края. «Тсебя ненавижу». — Госпожа! Ранним утром Френсис строго отчитывает за ночной саботаж и недопустимое для леди поведение, Алексис, стыдливо заминаясь, укоризненно читает нотацию, но аккурат пытается выведать причину, Эдвард, влезая поперёк, защищает и толкает браваду о спланированном нападении и обещает найти зачинщика. Когда заходит Чарльз, он учтиво выпроваживает их всех и садится перед ней на одно колено. Первые лучи рассветного солнца покрывают её смятенное лицо ровным, безоттеночным светом. Вымытые концы волос оставляют мокрые круги на сменной, ещё пахнущей мылом, ночной рубашке. Онемевший язык не позволяет вымолвить ни слова, когда Грей гладит её забинтованные по локоть руки и спрашивает тихо, почти шёпотом: — Чем ты расстроена? Он всматривается в её потускневшие, растерявшие блики глаза, и, не находя ответа, молча оставляет сухие поцелуи на каждом обмотанном пальце. Элизабет держится, чтобы не влепить ему хлесткую пощёчину за непозволительную дерзость, но скоро вспоминает: она не его невеста, а Чарльз Грей — её жених.

***

Семья Мидлфорд восхищалась великодушием Чарльза и его всеобъемлющей любовью к их дочери, семью Грей прельщали добрый нрав и утончённость Элизабет. Все вокруг умилялись их паре, и она умилялась. Все говорили, как они подходят друг другу, и она верила, что Чарльз ей подходит. Но перед сном Лиззи с облегчением снимает помолвочное кольцо с изумрудом, словно расслабляет туго затянутый ошейник. В одну из мучительных, беспокойный ночей, когда накануне ей снимали мерки для свадебного платья, Элизабет представляет, как совсем скоро рядом с ней в эти часы будет лежать Грей, касаться её далеко не беспорочно, надеясь получить ответную ласку. Тело передёргивает, Лиззи ворочается, и ей приходит новое видение: как постепенно её сердце оттаивает и впускает другого, его чувства связываются с её собственными, и в тот самый день, когда она примет и будет томительно ждать его с поручения, уже другой Чарльз принесёт ей чёрный конверт и передаст соболезнования. В уголках глаз скапливаются скупые слёзы, когда приходит понимание: в обоих случаях Элизабет не выдержит.

***

Полуденное солнце пробивается сквозь сень листвы и неприятно печёт. Пот течёт по вискам, струится по шее и западет в ложбинку между грудей. Голова гудит от жары, но Элизабет продолжает не спеша прогуливаться по аллее: одинокие комнаты поместья в ясную погоду навевали какие-то смутные, неприятные воспоминания. Но когда к ней подходит дворецкий, из груди вырывается тяжкий вздох. Сидя в оранжерее, она внимательно следит за тем, как Чарльз отпивает крупными глотками холодный чай, как дёргается его острый кадык и как маленькая капля стекает с его губ на подбородок. Грею льстит, когда её цепкий взгляд задерживается на лице, шее, волосах, и он находит это верным признаком заинтересованности. Интерес Лиззи, скорее, научный, призванный ответить на вопрос: сможет ли она когда-то полюбить его черты? — Я ведь заехал не просто так: в конце сентября мне придётся сопровождать Её Величество во время командировки во Францию. Сама понимаешь, как может это всё затянуться… — К чему ты клонишь? — перебивает Элизабет. Чарльз редко плутал и ходил вокруг да около: отличаясь излишней прямолинейностью, он отталкивал от себя многих знатных особ, которые видели в его необработанных словах беспардонность и грубость. Но с тех пор, как они официально объявили помолвку, в её обществе его угловатый характер сглаживался, а речь приобретала несвойственную плавность. Лиззи это раздражало, хоть она и старалась никогда этого не показывать. — Думаю, надо обвенчаться перед тем, как я уеду: мне так спокойнее, да и ты будешь уверена, что я не сбегу. Она улыбается на шутку из вежливости, хотя, в сущности, ей глубоко плевать. Единственный укол, который Элизабет почувствует от его измены — репутационный, когда к незавидному статусу вдовы прибавится несостоявшийся муж. — И когда же? Чарльз достаёт карманный календарик и, недолго думая, непринуждённо ей говорит: — 26 августа вроде неплохая дата. Говорят, среда удачный день для бракосочетаний, да и как раз останется месяц на свадебное путешествие. — Он подаётся вперёд через стол, и глаза лукаво прищуриваются. — Уже не терпится добавить в конце: «Согласна, жена моя?». Элизабет не обращает внимания на последнее предложение и сдерживается, чтобы не сорваться на истерический хохот от этого глупого и совершенно случайного совпадения. Она соглашается и в то же время раздумывает, как сжечь это поместье вместе с Греем.

***

Когда Элизабет Мидлфорд была юной леди, она мечтательно ждала самый важный и ответственный день для каждой женщины: день своей свадьбы. Лиззи в мельчайших подробностях представляла этот момент… Завитые пряди обрамляют слегка накрашенное лицо. Паула вонзает последнюю шпильку в сложную, высокую причёску, и осыпает её комплиментами от восхищения красотой её повзрослевшей госпожи. Милый братец еле сдерживает слезы и клятвенно заверяет, что несмотря ни на что она может рассчитывать на его поддержку. Нерасточительная на ласку матушка одевает её в свою фату, вкладывая в этот жест всю нежность, что зрела в ней с рождения дочери. В роскошной карете Лиззи накрывает лицо кружевной вуалью. Высокие дубовые двери церкви отворяются, и она ступает на дорожку, застеленную ковролином, под руку с отцом. В его твердом взгляде мелькает благоговение, когда он иногда посматривает на неё. «Господи, почему Ты благословляешь этот брак?». Раздаётся органная торжественная музыка, придавая магическое очарование святому таинству. Гости по обе стороны от неё с замиранием сердца наблюдают за церемонией венчания самой обсуждаемой пары высшего общества. «Я хранила верность ему одному, за какие грехи мне это испытание?». Отец неохотно, но с присущим ему мужеством, отпускает её руку, и Лиззи поднимается по ступенькам к алтарю, где ждёт драгоценный жених. Сквозь полупрозрачную ткань она видит лицо суженного… Совсем не похожего на Сиэля Фантомхайва. «Боже, почему Ты оставил меня?». — Обещаешь ли быть верной ему в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, любить его и почитать, пока смерть не разлучит вас? — вопрошает священник. — Нет, — качает головой Элизабет. Святой Отец прерывается и замолкает. Грей недоумевающе озирается по сторонам, будто проверяет, послышалось ему. Но на лицах гостей тот же озадаченный вид. Он наклоняется к ней чуть ближе. — Что прости? — Нет, — громче повторяет Элизабет, когда слышит свой уверенный голос, — нет, нет, нет я отказываюсь! Пламя свечей колыхается, и когда сорванная вуаль падает на пол, колеблющийся огонь раздувается до вихря. Он настигает священника, отбросившего псалтырь, дам в пышных платьях и господ в длинных костюмах. Гости в панике толпятся у запертых горящих дверей; часть, не застигнутая огнём, пытается вскарабкаться по голым стенам до окон, но, побежденные в зверской толпе, падают замертво. Элизабет, словно приколоченная к земле, не может сдвинуться ни на шаг. Широко распахнутые глаза смотрят, как красно-рыжий водоворот смерчем проносится по залу, сжирая каждого на своём пути. Языки пламени темнеют, сгущаются в тёмную сажу, облизывают её родных, друзей и приятелей. Когда она склоняет голову, Лиззи видит, как к носам кремовых туфелек подступает алая лужа. Чарльз, пронзённый собственной рапирой, медленно истекает кровью. Крик Элизабет смешивается с жуткой музыкой вопля, плача и болезненных стонов. Обездвиженная, окружённая со всех сторон адским огнём, она обессиленно валится с ног и, рвя волосы на голове, проклинает Бога за тот день, когда Он даровал ей жизнь: короткую, полную боли и потерей жизнь. Из водоворота пламени слышится чей-то голос. Голос, который она вытравливала из памяти. Голос, трепещущий душу. Его голос. — Что и ожидалось от моей невесты. В Элизабет что-то пробуждается: самообладание мигом возвращается к ней, и, не подвергая сомнению решение, хватает рапиру Грея. Она становится в боевую позу и крепче сжимает рукоять, когда… это существо приближается к ней, выходя из недр огня. — Кто ты? Ей кажется, что она готова в любой момент напасть, выбить из него правду и в наказание четвертовать. Но когда расстояние между ними сокращается до длины вытянутой шпаги, Элизабет не в силах сразиться с ним насмерть. — Уже позабыла меня, Лиззи? — Отвечай! Иначе… — Иначе что? Он хватается за остриё и, прикладывая нечеловеческие усилия, отбрасывает оружие. Она смаргивает крупные, стоявшие слёзы, протирает глаза, в надежде убрать агонический сон. Сон, напоминавший его предсмертный вальс. — Ты… ты не Сиэль. Сиэль умер, зачем ты принял его облик? — Ты в это веришь или тебя заставили поверить? Сомнения, противоречия здравому смыслу, разумно твердят, что это невозможно. Она точно видела, что его не было среди гостей, он не мог пробраться сквозь пожар, он не мог… Даже если её глаза обмануты, сердце вторит нереалистичным, жутким мечтам. Элизабет идёт ему навстречу, и когда он распахивает перед ней руки, она отвешивает ему пощёчины, колотит в грудь, толкает в плечи. Её удары походят на истерические махи обиженного ребёнка, в которых нет злобы, но есть неизлившаяся обида, усталость и отчаяние. — Это я должна задавать вопросы! — Сквозь рыдания она надсадным голосом орёт, спутанно, перескакивая с мысли на мысль: — Почему ты бросил меня и ничего не сказал? Явился спустя три грёбанных года и лишил жизни столько невинных людей! Ох, так любезно! Ты хоть знаешь, как я горевала? Сколько ночей не спала? Ничего, ничего ты не знаешь! Сиэль сжимает её в тесных объятиях, сопротивляясь её неуверенным попыткам отпрянуть. Удары затихают и руки повисают безвольным плетнями. Горячие слёзы смачивают его плечо. Надломленный крик превращается в громкие всхлипы. — Лиззи, — вкрадчивым голосом прерывает Сиэль, — я не смогу возвратить их к жизни и вернуть тебе потерянные годы. Он ставит Элизабет перед собой и вглядывается в вытянувшееся, но по-прежнему ангельски-милое личико. Разгневанная, с потёкшей тушью и смазанной помадой, она всё ещё самая красивая и волевая девушка, которую он когда-либо встречал. И глубоко внутри, в недрах гнусного чрева разгорается неутолимый голод. — Но я исполню любое твоё желание. Только прикажи. Его пальцы, словно когтистые, вонзаются в хрупкие плечи. Элизабет кажется, что в прогорклом дыму его глаз возгорается. Она скидывает его цепкие руки и забирает брошенную рапиру. Будто на акколаде на плечо преклонённого Сиэля опускается стальной меч. Элизабет, с величественной гордостью, надменно глядя сверху вниз, произносит церемониальную речь сродни кувалде, отбивающей железо: — Сиэль Фантомхайв, я, Элизабет Этель Корделия Мидлфорд, дочь маркиза Алексиса Леона Мидлфорда, заклинаю тебя: служи мне верой и правдой, будь со мной в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, и никогда — слышишь? — никогда не покидай меня!

***

Через решётчатое окно повозки вечернее зарево расчерчивает шахматную доску. Лиззи посапывает и мирно спит у него на коленях, иногда жмурясь от попавшего под колёса камешка. Сиэль расчёсывает пальцами её спутанные, взлохмаченные золотистые локоны и гладит по узкой спине. Сидящий напротив Себастьян ухмыляется. — Поразительно: отказавшись быть человеком, вы продолжаете обманывать леди Элизабет. Сиэль подносит длинную прядь к носу и блаженно смыкает веки, когда вдыхает аромат гари, крови и чего-то неуловимо цветочно-сладкого, присущего исключительно ей. — В этом нет обмана. Каждый слуга заслуживает жалованье, как и жена цепного пса Королевы заслуживает тот мир, который она пожелает. — Но вы больше не цепной пёс, а она — не ваша жена. Его взгляд налившихся алым глаз, с сузившимися до щёлки зрачком, встаёт ему костью поперёк горла. — А ты всё ещё мой дворецкий, которому я не приказывал открывать рот.

***

В удивительно ясное, тёплое утро, когда солнце встаёт высоко над горизонтом и высушивает ночную росу, Элизабет кутается в одеяло, зарывается в растрепавшиеся синие волосы. Она льнёт к нему, как кошка, нежась на свету. Её рука просачивается под рубашку, и горячая ладонь скользит по плоской груди. Влажные губы оставляют кроткий поцелуй на виске. Ещё и ещё, достигают скулы. Ещё и ещё, и он накрывает её сверху, вжимая податливое тело в мягкие перины. С комода подглядывают портреты покойных Рейчел и Винсента, запертые в фоторамки. Украшенные садовыми розами поля шляпки, надетой набекрень, прикрывают левый глаз. Они стоят перед зеркалом, прижатые щеками друг к другу. На нём — небесно-голубой костюм в полоску, узорчатое жабо и белая повязка. На ней — нежно-розовое платье, с рюшами и оборками, напоминающее наряды её юности. — Теперь у нас парные образы, так миленько! В просторной, светлой столовой, завтрак на двоих сервирован белоснежной скатертью, венецианским фарфором и столовом серебром. В шуме тихих разговоров проносится звон и скрежет приборов о пустые тарелки. Во рту тает терпкий шоколадный бисквит, язык обволакивает нежный молочный крем с сахарной пудрой. — Тебе нравится, Сиэль? Я попросила Себастьяна приготовить этот десерт. Губы трогает радостная от наслаждения улыбка, когда пустая чашка опускается на стол. — Вкусно. Спасибо за заботу, Лиззи. Её зелёные глаза переливаются подобно обточенным стекляшкам на морских берегах. — Ты наконец-то стал чаще улыбаться! Посуда падает из рук и разбивается. Мейлин, возле стула Элизабет, окропляет слезами осколки, периодически всхлипывая и попутно извиняясь, старается их собрать. Себастьян, стоящий по другой конец стола, воспитательно говорит: — Горничным не пристало плакать перед хозяевами. — Не ругай её, Себастьян! — Элизабет приобнимает её сзади за плечи, но Мейлин не поворачивает и головы. — Бедняжка, наверное у тебя выдался тяжёлый день. Речная прохлада окутывает приятной, тонкой плёнкой. Тенистая листва шелестит под слабым ветерком. Высоко-высоко в небе раздается визг чаек, спускающийся едва слышимой песней. Всплески воды от весла долетают крошечными брызгами, сверкающими стразами на платье. Элизабет тянется за белой кувшинкой, прибившейся к берегу. Когда лодка разворачивается, Лиззи, опираясь одной рукой на бортик, продолжает тянутся к оставшемуся позади цветку и почти перевешивается за борт. Сиэль хватает её в момент потери равновесия и цепко прижимает к себе за талию. — Веди аккуратнее, Бард. Леди Элизабет могла упасть. На твёрдом лице проступает складка между бровей. Бард хмурится и уводит взгляд, полный досады, в сторону. Шёлковые губы касаются носика Лиззи: она переливчато хихикает и крепко обнимает. На склоне трава жмётся к земле под усилившимся ветром. Одной рукой Элизабет удерживает шляпку, которая так и норовит упасть, другой — Сиэля, стремительно идущего наверх. Когда они достигают пика холма, перед взором открываются заливные долины и лесные просторы. Ужасно скроенный, цивилизованный мир, диктующий законы и правила, кажется давно забытым кошмаром, растворяющимся в речной утренней дымке, утекающим маленьким ручейком глубоко под землю. Белый олень — символ их счастья — лежит как на ладони, и теперь ей подвластны необъятные просторы, далеко убегающие вдаль. Постигнутая свобода.

***

— … и в конце она сказала бы: «Я люблю тебя, мой милый!». Или что-то в этом роде. В лавке обрушивается неконтролируемый гогот. Миска с печеньем падает и разбивается вдребезги, когда Гробовщик стучит по столу, не в силах унять дикий смех. — Ну и ну, Отелло, где ты научился так сочинять? — сбивчиво спрашивает Гробовщик, утирая выступившие слёзы. — Сам вот не знаю, — запрокинув руки за голову, отвечает Отелло, — но, надеюсь, я отплатил сполна? — Спрашивай, что хочешь. «Свобода»… Ха-ха, ну и чушь! Отелло достает папку с протоколами и, шелестя страницами, находит нужное досье. — Взгляни на это: тебя ничего не смущает? — «Элизабет Этель Корделия Мидлфорд, умерла 26 августа 1891 года. Причина смерти…» Хм. И давно здесь стали ставить прочерк? — Удивительно, правда? Ни отравления угарным газом, ни смертельных ожогов, да и анализы чисты. Проблема ещё в том, что это досье появилось по факту обнаружения тела, в котором не было души. Как и следов ран, которые обыкновенно остаются на человеке, чью душу высасывает демон. К тому же если судить по остальным телам, найденным в церкви, эта тварь не скупилась на кровь. Но она… У тебя опыт побольше моего, может, сталкивался с таким? Гробовщик заискивающе улыбается и жестом подзывает его ближе к себе. Когда Отелло пригибается, шёпот опаляет его ухо. — Бес-по-ня-ти-я. — Отелло лишь разочарованно вздыхает и отходит назад. — Друг мой, я уже давно не при делах. Если ты забыл номер справочной в отделе, с радостью подскажу! — Лис, — последнее, что слышит Гробовщик перед тем, как остаться в одиночестве. Он медленно подходит к гробу, на котором несколько мгновений назад сидел Отелло. Чёрным длинным ногтем проводит по чистой, нетронутой ни огнём, ни трупными пятнами, ни гнилостным разложением коже. — Эх, граф. — Гробовщик расправляет складки на свадебном платье и закручивает на пальце кудрявую блондинистую прядь. — Вы как всегда играете не по правилам.