Дай мне полюбить тебя

Тронный зал был наполнен ароматом ладана и тихим звоном цепей на доспехах стражи. Высокие своды тонули в тени, и свет от узких окон падал так, что король казался выше и суровее, чем был на самом деле. Ким Сокджин сидел на троне с прямой спиной и усталым, но холодным взглядом. Его пальцы, украшенные кольцами, постукивали по подлокотнику в ритме, который знал только он. — Королевство нуждается в мире, — его голос разнёсся по залу, отбрасывая слова, как камни в воду. — И иногда за него платят тем, что у нас есть. Перед ним стоял Тэхён — мальчик в шёлковом ханбоке цвета утреннего тумана, с лицом, ещё не потерявшим мягкости детства. Его руки дрожали, но он пытался держать их прямо, как учили наставники. Он не понимал, что именно происходит, пока слова не упали, как приговор: — Ты поедешь в государство Синё, в дом их правителя. В качестве залога союза. Мраморный пол под ногами показался холоднее зимнего льда. — Ваше Величество… — голос Тэхёна дрогнул, и он поспешно прикусил губу, чтобы это не заметили. — Но… я ведь… — Ты омега, — перебил Сокджин, даже не удостоив его взгляда. — Омега — это то, чем можно торговать, чтобы сохранить будущее альф. В зале стало так тихо, что слышно было, как по стеклу за окном скользит дождь. Тэхён вдруг понял, что всё уже решено. Что брат не станет искать для него иной судьбы. Что для короля он — не младший брат, не ребёнок, а всего лишь печать на договоре. Он хотел что-то сказать, но горло сжалось, и слова так и не нашли выхода. Лишь глаза — большие, влажные — в последний раз поднялись на брата. И там, в этих холодных чёрных зрачках, не было ни жалости, ни тепла. Стража шагнула вперёд. Ладонь легла на его плечо, мягко, но с силой, уводя из зала. Впереди — чужая земля. И тьма, о которой он ещё не знал.

***

Шестой год в плену перестал быть годом — он был всего лишь продолжением одного и того же дня, тянущегося вечность. Двор чужого дворца, где по ночам сквозь окна просачивался свет факелов, всегда пах железом и потом. Там, где он жил, тишина не была спасением: за тишиной всегда приходил шаг, смех, приказ. А потом — руки, запахи чужих тел, боль, от которой кожа и разум переставали принадлежать ему. Тэхён когда-то кричал. Теперь — нет. Голос оставил его так же, как и вера, что кто-то придёт. …Той осенью он едва держался на ногах. Шёл медленно к озеру, под ногами шуршали мёртвые листья, ветер гнал их вдоль берега, как загнанных зверьков. Тэхён держал руки на животе — там, где чужая жизнь росла в нём без его согласия. Не ребёнок, а клеймо, печать на его унижении. Он не знал, чей именно — слишком много было тех, кто мог назвать себя отцом. Вода встретила его холодом, обожгла кожу до боли. Он шагал глубже, пока мёртвые листья не поплыли вокруг. Стоял так, пока тело не заныло от холода, пока внутри не хлынуло — тёплое, красное, растворяющееся в чёрной воде. Он не плакал. Только смотрел, как багряные круги расходятся всё дальше. С тех пор он перестал считать дни. …Прошло ещё шесть лет. Теперь он танцевал. Не потому, что хотел, а потому, что иначе — боль и крики. В первый раз Тэхён отказался, и тогда его раздели прямо в зале, на глазах у всех, и сделали так, чтобы он запомнил: здесь он не принц, а игрушка. Теперь он двигался плавно, безжизненно, как кукла. Пальцы скользили по воздуху, волосы падали на лицо, но в глазах — пустота, бездна, куда никто не мог заглянуть. В тот день, когда в зал вошёл посланник и склонился к уху его хозяина, Тэхён продолжал кружиться, будто не слышал. — Тебя возвращают, — голос был сух, как старая бумага. — В родное королевство. Он не дрогнул. Не замер. Не ускорился. Просто закончил движение и опустил взгляд. Его уже не было там, где могло быть «домой».

***

Дворец встретил Тэхёна тишиной. Не торжественной, а выжидающей, как перед бурей. Каменные ступени, ведущие к высоким воротам, казались длиннее, чем были на самом деле. Вокруг стояли придворные — их взгляды не скрывали яда. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, смотрел в упор, не пытаясь спрятать презрение. Шёпот был тих, но он чувствовал его кожей: «Лучше бы он умер там…» «Позор для рода…» Намджун шёл рядом, прямой, словно пытаясь заслонить его собой. Но Тэхён смотрел только в каменную мостовую, будто каждый шаг давался ему с усилием. С крыши, затенённой резным карнизом, за ними наблюдал Чонгук. Глаза альфы скользили по фигуре омеги — слишком худой, как тень, с сутулыми плечами, в одежде, что висела на нём, как на вешалке. Движения осторожные, будто каждый вдох мог стать последним. Но было ещё кое-что. Лёгкий, едва уловимый аромат, что исходил от него. Запах омеги — не резкий, а тихий, сладковатый, словно затерявшийся в глубине. Слабый, как от больного цветка, но всё же живой. Чонгук нахмурился. Он знал, что это значит: тело истощено, но оно ещё не сдалось. …Время шло. Когда Намджун приходил к брату, Чонгук сопровождал его. Он стоял в стороне, пока король говорил тихим голосом, но взгляд альфы всегда находил фигуру омеги. И со временем он стал замечать перемены: запах стал глубже, теплее, чище. Однажды, уловив его сильнее обычного, Чонгук поймал себя на том, что уголки губ предательски приподнялись. Он не улыбался часто. Но в этот раз — позволил себе. Он поправляется.

***

Дворец спал. Лишь ветер шевелил тяжёлые занавеси на галереях, а шаги ночной стражи глухо отдавались по мрамору. Чонгук шёл медленно, не торопясь, — привычный обход. Когда он проходил мимо покоев Тэхёна, его ухо уловило едва слышный скрип — не тот, что издают доски под шагами воина. Этот звук был тише, осторожнее. Он замер, взгляд мгновенно нашёл тёмную фигуру, что кралась к двери омеги. Лезвие блеснуло в слабом лунном свете. Дальше всё произошло в один вздох. Шум ткани, глухой удар — и нападавший уже лежал на полу, без сознания, с вывернутой рукой. Чонгук оттолкнул тело в сторону и распахнул двери. В комнате пахло тёплым сандалом и лёгким страхом. Тэхён сидел на постели, глаза расширены, дыхание сбивчивое. — Вы в порядке? — тихо спросил Чонгук, делая шаг вперёд. — Не подходите, — голос дрогнул, но руки, поднятые в защитном жесте, были тверды. Чонгук остановился. Взгляд омеги был как острая игла — не в ненависти, а в боли, что давно стала привычной. — Хорошо, — мягко произнёс он и отступил на пару шагов. Тэхён молча опустил руки, начал поправлять халат, не спеша, но так, будто каждая складка должна лечь идеально. Ткань соскользнула с плеч, и в серебряном свете луны Чонгук увидел — от шеи и до самого торса — сеть шрамов. Тонких, глубоких, старых и свежих. Кулаки альфы сжались так, что костяшки побелели. В груди поднялось глухое, тяжёлое чувство — не просто ярость. Это было желание сорвать лица с тех, кто сделал это. И он знал, что эти руки — руки чужого государства, куда его король отправил мальчика шесть лет назад.

***

Тэхён редко выходил из своих покоев. Сегодня он решился — тонкая ткань халата мягко колыхалась за ним, когда он шагал по залу, направляясь туда, где, по слухам, находился Чонгук — у покоев Намджуна. Служанки, заметив его, синхронно склонились в почтительном поклоне. Их глаза, опущенные к полу, казались безупречно смиренными. Но стоило ему пройти всего несколько шагов — за спиной зашуршали слова, тихие, но ядовитые: — Лучше бы он там остался… — Говорят, омега в таком возрасте уже не нужен… — Позор для страны… Каждое слово ложилось на слух, как мелкие камешки в воду — без всплеска, но с долгим, тягучим эхом. Тэхён не обернулся. Его взгляд оставался устремлён вперёд, спина — прямая. Он привык. Но Чонгук, появившийся из-за колонны, слышал тоже. В одно мгновение в его голосе не осталось тепла: — На колени. Служанки побледнели, попятились, но тяжёлый шаг альфы прибил их к месту. Пару коротких приказов — и уже стража увела их, не дав договорить ни слова. — Зачем? — спросил Тэхён, когда Чонгук подошёл. Его голос был тих, но в нём не было дрожи, лишь усталость. — Всё, что они сказали, — правда. Мне лучше было умереть там, чем принести позор родине. Чонгук задержал на нём взгляд, тёмный и упорный. — Это не так. Он подошёл ближе, но не переступил невидимую грань, за которую омега не впустил бы никого. — Когда вы ушли… — его голос стал мягче, почти задумчивым. — Ваш брат Намджун… он изменился. До этого он был праздным, легкомысленным — королевские уроки тяготили его. Но после того дня… он начал учиться и тренироваться с утра до ночи. Годами. Пока не стал тем, кто мог забрать вас обратно. Тэхён опустил взгляд. Он не ответил, но пальцы, до этого крепко сжавшие край рукава, чуть разжались. Шорох шагов раздался раньше, чем голоса. Тэхён чуть вздрогнул и поднял глаза — по мраморному коридору шёл Намджун, окружённый целой свитой евнухов. Их лёгкие, почти неслышные шаги казались скольжением теней, но для омеги это была слишком знакомая картина. Он сделал невольный шаг назад. Пальцы на мгновение коснулись рукава Чонгука, а затем в его ладонь лёг платок — тонкий, с вышивкой из золочёных нитей и сложным орнаментом. Ни слова. Ни взгляда. Просто короткое движение — и Тэхён уже отступил, растворяясь в дверях своих покоев, словно боится, что его догонят. Чонгук остался стоять, глядя на ткань в своей руке. Понял: это было «спасибо». Такое, каким Тэхён мог его сказать. Позже, в тёплом полумраке, где между кубками с вином медленно колыхались свечи, Чонгук сидел напротив Намджуна. Запах пряных трав смешивался с терпкостью напитка. — Ты знаешь… — начал Намджун, глядя куда-то в сторону, — вчера его осматривал лекарь. Чонгук поднял взгляд. — Он сказал… — пауза. — Что Тэхён больше не сможет родить. Вино на языке вдруг показалось горьким. — Я думаю, из-за этого он избегает меня. Ему стыдно… передо мной, перед короной. — Намджун тихо выдохнул, будто слова давались тяжело. Молчание растянулось. — Я знаю, что было прошлой ночью, — продолжил он. — Знаю, кто пытался убить его. И поэтому… прошу тебя, Чонгук. Защищай его. Днём и ночью. Чонгук опустил кубок. — Будет сделано. Где-то глубоко внутри уже зародилось то чувство, которое он сам ещё не называл любовью. Но он понял одно — теперь это его долг.

***

Тэхён всё реже показывался во дворе, а если и выходил, то неизменно выбирал те коридоры, где шаги Чонгука не раздавались. Он чувствовал его присутствие на расстоянии — как ощущают тепло пламени даже сквозь плотную ткань. Но вместо того, чтобы искать этот свет, он прятался в тень. Ему было стыдно. Перед ним — перед тем, кто всегда казался непоколебимым, чистым, почти недосягаемым. Чонгук был словно из легенд: прямой взгляд, твёрдая спина, руки, которые никогда не дрогнут в бою. А он… он теперь всего лишь сломанная кукла, с трещинами, через которые наружу проступает всё то, чего не должен видеть никто. И всё же память упрямо возвращала его в то далёкое, солнечное детство, где на летнем дворе они бегали босиком по траве, где Тэхён, смеясь, кидал венок из ромашек прямо на голову Чонгука. — Когда я вырасту, я женюсь на тебе, — сказал тогда Чонгук, и в его голосе не было ни тени шутки. — А я позволю, — ответил Тэхён, запыхавшись от смеха, и их пальцы переплелись, словно уже тогда заключая клятву. Но всё оборвалось в тот день, когда тронный зал наполнился гулом приговора. — Он уйдёт, — произнёс король, даже не взглянув на младшего сына. — И это решение окончательное. Чонгук шагнул вперёд, забыв, что перед ним стоял не просто отец его принца, но сам государь. — Вы не имеете права! — выкрикнул он, и в ту же секунду стража повалила его на колени. Удар за ударом — кулаки, сапоги, резкая боль в рёбрах. Король велел бросить его в темницу, «пока не остынет». Он остыл только через год — не от времени, а от слов Намджуна. К тому моменту старший принц, некогда ленивый и праздный, уже уверенно поднимался по лестнице власти. Он сам пришёл к отцу, чтобы вымолить свободу Чонгуку. Пять последующих лет они шли вместе — он и Намджун. План за планом, шаг за шагом, к трону. Потому что Намджун дал слово: «Я верну его». И всё же, когда весть о возвращении Тэхёна наконец пришла, Чонгук рванулся было идти за ним, не думая ни о чём. Но сильная рука Намджуна перехватила его за плечо. — Нет. Он должен вернуться так, как подобает принцу. — Тебе легко говорить! — сорвался Чонгук. — Это мой… Их взгляды скрестились, как лезвия. Они подрались впервые с тех времён, когда были детьми, и Намджун, ревнуя, заявил, что никогда не допустит их брака. Теперь Тэхён знал: Чонгук помнит. И, возможно, всё ещё держит в сердце ту детскую клятву. Но именно это делало встречу с ним невыносимой — ведь как можно протянуть руку тому, кто запомнил тебя цветком, когда ты сам стал поломанным стеблем?

***

Тэхён скользнул в боковой коридор, надеясь, что его лёгкие шаги растворятся в шелесте камышовых циновок на полу. Но шаги за спиной догнали его, отмеряя расстояние как удары сердца. — Ты всё ещё бегаешь от меня, — сказал Чонгук, и в голосе его не было упрёка — лишь усталое знание. Тэхён остановился, не поворачиваясь. Пальцы сжали край рукава — тот самый жест, что остался с детства, когда он прятал за тканью дрожь. — Я не бегу. Я просто… не хочу мешать. — Мешать? — Чонгук шагнул ближе, и в этот момент слабый, почти неуловимый аромат омеги коснулся его чувств, как напоминание, что тот ещё живой, ещё здесь. — Тэхён, мы оба знаем, что это не так. Тот чуть повернул голову, и лунный свет, просочившийся из узкого окна, упал на его лицо. Слишком бледное, слишком худое. И в глазах — отражение тех лет, что не должны были случиться. — Ты… — Чонгук запнулся, подбирая слова, — ты был моим обещанием. Моей клятвой. Я не забыл. Тэхён тихо выдохнул, но это был не смех — скорее, горькая усталость. — Я грязный, Чонгук. Я не тот мальчик, которому ты давал клятву. — А я не ищу того мальчика, — его голос стал твёрже. — Я ищу тебя. Того, кто выжил. Между ними остался всего шаг, но Тэхён сделал полшага назад — не потому, что боялся, а потому, что не верил, что имеет право стоять так близко. Чонгук видел это, и отступил первым. — Ладно. Но знай — я всё равно найду тебя, даже если ты сам от себя прячешься. Он развернулся и ушёл, а Тэхён остался, чувствуя, как воздух ещё хранит его тепло… и как сердце бьётся чуть быстрее, чем должно.

***

Ночь дышала прохладой, а сад, погружённый в лунный свет, казался чужим и тихим, будто весь мир замер, прислушиваясь. Тэхён сидел у края каменного пруда, глядя на своё отражение в воде. Тонкая рябь искажала черты, но он всё равно видел — того, кем он стал. Пальцы дрожали, когда он раздвинул полы халата. На бледной коже — шрамы, как тёмные письмена, что невозможно стереть. Он коснулся одного из них — тонкой линии на рёбрах — и по щеке скатилась первая слеза. За ней другая, и ещё, пока тихие рыдания не стали спутанным дыханием. Шаги за спиной были мягкими, но он узнал их мгновенно. Узнал бы из тысячи. — Скажи… — голос сорвался, но он не обернулся. — Я противен, правда? По мне уже не скажешь, что я был принцем. Что я когда-то был… благородным. Чонгук замер позади, но его слова были ровными и глубокими, как клятва: — Для меня ты никогда не был противен. И не будешь. Ты чище, чем эта вода… которую меняют чаще, чем некоторые свои мысли. Ты всё ещё тот принц, которого я… Он не успел договорить — Тэхён поднялся. Его шаги к Чонгуку были медленными, как будто каждая крупица пространства между ними весила целую жизнь. Тело дрожало. Это была дрожь не только от холода — страх всё ещё жил в каждом движении, в каждом вдохе. — Я уже не принц, Чонгук, — тихо сказал он, остановившись. — Забудь про нас. Забудь про обещание. Больше… это невозможно. — Почему? — в голосе Чонгука был не упрёк, а боль. — Потому что я испорченный, — в словах не было пафоса, лишь усталое признание. — Ты даже не представляешь, скольким. Я жалок и противен. Все слухи — правда. И я… — он сглотнул, — я не могу иметь детей. А ты ещё в детстве мечтал о большой семье. Я слышал, в городе омеги метят тебя в завидные женихи. Присмотрись к ним. Чонгук сделал шаг вперёд, и лунный свет поймал решимость в его взгляде. — Мне не нужны дети… если они не от тебя. Мои чувства не изменились ни на каплю. Я как любил, так и продолжаю любить тебя. Чонгук замолчал, словно боялся, что любое лишнее слово спугнёт этот хрупкий миг. Он медленно протянул руку — не к лицу, не к талии, а лишь к кисти, что дрожала у Тэхёна у бедра. Коснулся едва-едва, так, что это было похоже скорее на тёплый вопрос, чем на прикосновение. Тэхён замер. Его плечи, всегда чуть сгорбленные, будто под тяжестью невидимых цепей, дрогнули. Он смотрел на это соприкосновение, как на что-то невозможное — так много лет никто не касался его без боли, без грязных намерений. Пальцы Чонгука не сжали его руку, а просто легли поверх, даря тихое, неподвижное тепло. И в этом тепле было всё: и клятва, и прощение, и вера. Тэхён не отдёрнул руку. Не сделал ни шага назад. И для него это было всё равно что переплыть океан — впервые за шесть лет позволить себе не убегать. В груди сжалось от чего-то нового и опасного, похожего на надежду. Он опустил взгляд, скрывая блеск в глазах, и чуть сильнее прижал пальцы к его ладони — робко, почти невидимо. Чонгук почувствовал этот крохотный ответ и позволил себе едва заметную улыбку. Не победную — тёплую. Словно понял, что, возможно, дорога назад в сердце Тэхёна существует. Тэхён не отстранился. Вместо этого он, дрожа, как осенний лист на порывистом ветре, сделал шаг навстречу. Это был не просто шаг — это было решение. Он заставил себя вспомнить, кто стоит перед ним: не угроза, не чужак, а его друг детства, первый возлюбленный, тот, кого он любил и не смог забыть, несмотря на все годы боли и разлуки. Тот, к кому он мечтал вернуться, чей взгляд грел его даже в самых холодных ночах. Их губы встретились. Сначала осторожно, как будто они боялись разрушить хрупкое чудо этой минуты. Поцелуй был медленным, изучающим, тёплым, но в нём уже чувствовалась тихая, глухая жажда, копившаяся годами. Когда их дыхания смешались, нежность уступила место страсти — не бурной, а обжигающе-тягучей, как вино, которое слишком долго держали под замком. Они оба скучали по этим губам, по этому вкусу, по этому ощущению, которое было только у них двоих. Тэхён, сам не понимая, как, взял его за руку и потянул в свои покои. За спиной тихо захлопнулась дверь, отрезая их от мира. Здесь, в полутьме, они продолжали целоваться, пальцы скользили по тканям, стягивая их слой за слоем, словно хотели стереть всё, что разделяло их столько лет. Но когда их тела коснулись постели, в сердце Тэхёна что-то дрогнуло. Он замер, и в глазах мелькнуло старое, знакомое Чонгуку чувство — паника. Та самая, что разрывает дыхание и сжимает грудь ледяными кольцами. Чонгук тут же остановился. Его ладони мягко обняли его лицо, а губы касались лба, щёк, висков — спокойные, уверенные, как обещание, что он не причинит боли. — Если хочешь, я уйду, — прошептал он, и в голосе не было ни тени обиды, только тёплое, терпеливое ожидание. — Нет… — тихо ответил Тэхён, заставляя себя поднять на него взгляд. — Я… должен. Должен преодолеть это. И… я готов. Готов принять тебя в себе. В эту ночь стены покоев стали свидетелями не грубой страсти, а долгожданного возвращения. Их движения были осторожны, как шаги по льду, но за ними стояла безмерная нежность и то тепло, которое не смогли убить шесть лет ада. И когда рассвет робко коснулся подоконника, Тэхён лежал в объятиях Чонгука — не омега в цепях воспоминаний, а тот самый принц, которого кто-то всё ещё любил, несмотря ни на что. На утро Тэхён проснулся в тепле и мягкости постели, но, протянув руку, нащупал лишь пустоту. Холодная ткань простыни напомнила ему, что Чонгука нет. Лёгкое беспокойство кольнуло сердце. — Где он? — тихо спросил он у вошедшего слуги. — Его вызвал к себе Его Величество, — ответил Юнги, склонив голову. Эти слова почему-то оставили горький осадок. Прошло две недели, прежде чем Тэхён решился сам подойти к брату. Он уже готовил в голове осторожные слова, но, выйдя во внутренний двор, застыл. Перед ним стояла картина, от которой сердце сжалось: Намджун и Чонгук наблюдали, как стража безжалостно избивает Юнги. Тот, кто был рядом с ним с самого детства. — Что вы творите?! — голос Тэхёна сорвался. — Прекратите немедленно! Намджун бросил на него холодный взгляд: — Он — предатель. Тот, кто распространял о тебе слухи. Тот, кто подсыпал яд в еду нашего отца, Сокджина. Тот, кто передавал сведения врагам, пока ты спал. И знаешь, откуда он? Из того самого государства, где ты был пленником. Юнги, тяжело дыша, поднял взгляд. — Да, это сделал я, — с горькой ухмылкой произнёс он. — Я — омега, сын короля своей родины. И я служу ей. В отличие от некоторых… — он подчеркнул последние слова, насмешливо глядя на Тэхёна. Мир на миг качнулся. Всё, что связывало его с этим человеком, рухнуло в одну секунду. Голова закружилась, ноги подкосились, и лишь сильная рука Чонгука не дала ему упасть. Позвали лекаря. Осмотр был недолгим, но его слова прозвучали как гром среди ясного неба: — Его Высочество носит ребёнка. Это редкость, но вполне возможно. После того как лекарь покинул комнату, Намджун и Чонгук остались одни. — Ребёнок твой? — прямо спросил Намджун. — Да, — Чонгук не колебался ни секунды. — И я беру на себя всю ответственность. Намджун коротко усмехнулся, хлопнул его по спине и вышел, оставив его наедине с Тэхёном, который всё ещё дремал, не зная, как изменилась его судьба за эти считанные минуты. Он зашевелился, медленно открывая глаза. Сначала он увидел мягкий свет из окна, затем — Чонгука, сидящего у постели. Тот смотрел на него так, будто боялся отвести взгляд. — Ты давно здесь?.. — спросил Тэхён хрипловато. — С того момента, как ты уснул, — тихо ответил Чонгук. Он колебался лишь мгновение, потом взял его за руку. — Лекарь сказал… ты ждёшь ребёнка. Тэхён замер, моргнул, словно пытаясь осознать сказанное. — Это… невозможно… — в его голосе слышался страх, недоверие и тонкая, едва уловимая дрожь. — Но это правда, — мягко прервал его Чонгук. — И я счастлив. Также прости за то, что меня долго не было рядом. Мы с твоим братом были заняты расследованием этого дела. Больше такого не повторится, обещаю. Тэхён отвёл взгляд. — Ты не понимаешь… всё станет ещё сложнее. Слухи, двор, твоя жизнь… — Пусть весь мир говорит что угодно, — Чонгук сжал его ладонь крепче. — Я буду рядом. Всегда. Я не отпущу тебя снова. Ни тебя, ни нашего ребёнка. Просто дай полюбить тебя. Он наклонился, коснувшись его лба поцелуем — лёгким, тёплым, почти священным. И в этот момент Тэхён, впервые за много лет, позволил себе поверить, что впереди может быть не только боль, но и счастье. Где-то за окнами медленно опадали первые листья, а в сердце принца распускался робкий, но упрямый росток надежды.