На месте черных дыр когда-то были звёзды.

У Луки растрёпаны волосы, когда он лежит головой на чужих коленях, а чужие руки тем временем пользуются случаем, дабы коснуться их и зарыться ладонью. Это можно было бы рассматривать как признание, или даже хуже. Показать кому-то свой не выточеный до мелочей вид – непозволительная роскошь для кого-то, кто идёт к очередной победе, собирая самое большое количество фанатов в истории. Сомнительным, но оправданием служит практически отсутствие света в комнате, а значит, разглядеть небезупречности тяжело. Весь Лука – собирательно, если задуматься, в них. Каждое проявление его, если не стараться, не контролировать себя. Каждый локон, некогда уложенный. Стоит раз выйти на сцену и после не остаётся ничего. Чужие пальцы путаются в колтунах. Он давно усвоил урок, который ему преподали ещё в самом начале карьеры: публика любит искренность, поэтому ту нужно уметь играть. Но ее настоящей они не переносят. Это скучно и напоминает им об их слабостях. Это нельзя назвать притворством, если ты просто совершенствуешь то, что того требует. Лука послушно глотает вопрос о том, остаётся ли он собой, если все в нем, почему-то, требует улучшения. Если никто другой бы так не смог – наверное, хозяин прав. Но было в этом правиле одно исключение, не дающее ему покоя. Выбившаяся из общей картины шестерёнка. С черными дырами, вместо глаз. Колодцами без, казалось бы, дна. Она как-то невзначай говорит, что придерживаться рамок – это и есть ложь. Он сам не выглядит полностью честным. Но выглядит пытающимся. И даже навряд ли задумывается о том, что этими словами меняет порядок планет солнечной системы внутри Луки. Если вдруг единственная, пригодная для жизни, в виду этого сгорит дотла – будет ясно, кого винить. Но она не сгорает. А Иван не любит ложь. И оба этих фактора как-то удивительно точно накладываются друг на друга; приводят к тому моменту, где они сейчас. К ощущению чужого пульса где-то в районе собственной шеи. Потому что Иван, своими неизведанной величины вселенными, заточенными в тюрьме глазниц – эдакого горизонта событий – смотрит на него больше, когда Лука позволяет себе то, что не считает нужным. Что-то в духе быть человеком. А взгляд, такой живой, и наконец-то на него – на Луку – а не сценарий, костюм, актерскую, игру вдруг оказывается самым приятным, что когда-либо ему доводилось ощущать на себе. Если спросят в эту самую секунду, он бы не медля обменял ещё одно подобное мгновение на всю славу, доставшуюся ему при жизни. Но только в эту секунду, конечно. Из-за гравитационного притяжения черные дыры покинуть не могут даже кванты самого света, не то что Лука. Можно сказать, у него не было выбора. Даже если заметил их он ещё задолго до приближения. И подошёл сам. Иван не вписывался в знакомые правила ещё из-за того, что не вызывал того же, что другие люди. Может, потому что его искренность никогда не противоречила силе и таланту, знает он об этом или нет. Может, она даже дополняла. И вместо призрения, его чувств хотелось коснуться. Узнать, что это такое. На себе. К себе. Лука впервые задумался о том, что потерял, а не приобрел. И больше не мог точно сказать, стоило ли оно того. Теплые пальцы, спускаясь ниже и расстёгивая верхнюю пуговицу, отвлекают его от навязчивых мыслей. Он привык к мелкому дискомфорту, поэтому даже не заметил, как рубашка начала сдавливать горло, лишая возможности свободно дышать. Хорошая метафора на его образ, пожалуй. – Все в порядке? Хочется отвлечься на ощущения и понять реакцию тела, а не утопать в нескончаемом водороде из мыслей. Стоит лишь задуматься: выглядит ли он так, будто что-то случилось, или Иван просто показывает очередное доказательство своего перманентного беспокойства. Может, все вместе. Может, Иван просто до раздражения внимателен, когда ему это нужно, а в остальное время прикидывается получше него самого. Может, Лука сам хочет, чтобы его заметили. Несмотря на старания, лёгкая тревога не исчезает, поэтому вместо логичной благодарности, которая даётся тяжело даже мысленно (хорошо, что Иван понимает все без слов) или хотя бы ответа из надоевшей вежливости, он спрашивает: – Если долго что-то играть, можно... стать этим? В ответ молчат какое-то время, пока Лука прикрывает глаза, не желая мешать пристальным взглядом. И стараясь не думать сильно наперед, что услышит. – Скорее можно поверить, что стал. – По-твоему, что из этого про меня? Иван, по правде, порой тоже сомневается, не оступается ли Лука нарочно, создавая иллюзию треснутого совершенства. Он отличный актер, это известно им обоим. Но ему хочется верить. И хочется не изменить Луку с его невозможной выдержкой, пониманием тонкостей и деталей, чувственностью – на самом деле, поглощающей в своей ненавязчивой и неочевидной красоте, уже Ивана. Не заметишь, как уйдешь на одно. Стоило бы ступать осторожно, медленно, чтобы не увязнуть в трясине. Стоило. Но не будет обманываться – он не против утонуть, если это значит никогда не отпускать. Хочется дать ему возможность совмещать все то, что он уже имеет – показать, насколько много тот не замечает в себе, пока смотрит на других. Сколько похоронено под обломками ожиданий. Уже видел это. Знает. Он видел Луку на сцене в те краткие моменты, когда есть возможность отпустить эмоции наружу, но недалеко – словно привязанных к будке псов. Которые рвутся на волю, что бы Лука себе там не внушил, дабы не свихнуться. Он знает, каково это – выделять нужное, чтобы сыскать одобрения. Но легче не становится, даже если выходит. А все настоящее тускнеет, если не выпускать на свет. Оставшись ни с чем. – Всему можно научиться заново. Где-то снизу от него фыркают и открывают глаза. Это не то, что он спрашивал. И вместе с тем.. определенно то, чего хотел услышать. Если Ивану не претит мысль марать руки, не зная, окажется ли правда хуже лжи по итогу; если ему не жаль сил начинать все сначала; если.. Лука попробует. По крайней мере, ради вида чужого стушевавшегося лица, когда на его губах проступает полуулыбка. А следом ответной улыбки. Которую вызвать не пытался. Но получил. Будто Луки самого по себе для этого – неожиданно более чем достаточно. Сердцебиение впервые за долгое время учащается без всякого плана, а то ли первые в жизни, но то ли забытые подобного рода чувства, фейерверком из сверхновых рвутся из-под ребер так неописуемо сильно, что становится тяжело дышать. Кажется, они способны раздробить кости в смятку, если не дать выйти. Это пугает. И восхищает. Примерно то же самое он думает каждый раз, видя смоляную, крутящуюся в разные стороны, голову, стоя за кулисами. В привычном, до тошноты, месте. Иван ассоциируется с чем-то человеческим. С жизнью. Весь он, от макушки до пят: не знающий, как себя вести, делающий абсурдные вещи. Хочется смешаться с ним на молекулярном уровне и ни при каких обстоятельствах больше не упускать из виду. Поддаваясь желанию, на рефлексе, будто хотел сделать это миллионы раз до – Лука приподнимается и обхватывает щеки. Кончики пальцев подрагивают, а холод от рук явно должен бы причинять дискомфорт, но Иван не спешит что-то предпринимать. А на их месте, вместо невероятной величины и силы, когда-то были лишь звёзды. Чтобы ожить – нужно сначала умереть. Казалось, он давно избавился от страха, но сейчас как никогда рад ему. И ныряет в самую глубь, не боясь ни неизвестности, ни того, что может потерять – света в нем и без того всегда было мало. Зато слишком много вокруг, на нем. Иван когда-то сказал, что в детстве не боялся темноты. Быть вне прожекторов оказывается спокойно. И чувствует горячее дыхание совсем рядом. И тянется ближе, пока не столкнётся в упор своим. Почему-то гораздо мягче, чем предполагал. Чем думал, что умеет.