Зависимость

Шумели все, но проснулся Лю Сан от голоса Ван Панцзы — он был самым громким. И обращался Панцзы именно к нему, хоть и орал от самого стола: — Несчастьюшко, иди жрать! Иначе ослабеешь, сил на пакости не останется! Вставать не хотелось — он спал явно недостаточно, как и все последние дни, но поесть действительно было нужно: без еды и нормального сна ползать по пещерам было самовредительством. Лю Сан стряхнул сон, встал, потянулся, разминая мышцы. Панцзы точно смотрел — ну и ладно. Пусть смотрит. Лю Сану надоело с ним ругаться. Может быть, наверху, где Лю Сан был экспертом, а Ван Панцзы — подрывником, наехать по поводу взглядов, тупых шуток и не менее тупых пранков было бы правильно; но Лю Сан уже понял, что под землей важно экономить силы. Потом, когда экспедиция завершится, он что-нибудь придумает. Лю Сан не любил откладывать месть в долгий ящик. "Воздай и живи спокойно" было одним из его негласных правил. "Стол" был большим плоским камнем с легким уклоном. Но чашка с лапшой стояла ровно. Оказалось, под нее была подложена свернутая упаковка от лапши. Лю Сан усмехнулся. Как предусмотрительно. После такого он, конечно, обязан растаять и пропустить очередной тычок. Он присел, взял миску и установил на согнутых коленях. Принюхался. Горячий бульон пах грибами. Лю Сан помнил, что грибных пакетов было мало, по большей части — говядина и острая курица. Он любил грибы и всегда выбирал их, но если не находил, ел что придется, не думая обращать внимания на такую мелочь. Он покосился на стол, где кучей лежали упаковки. Грибная была только одна. Везучий день? — Что смотришь? Ешь, — Панцзы уставился на него через стол, и Лю Сан вдруг уверился, что лапша не была случайностью. Панцзы понял, что он любит такой вкус, запомнил и подсунул ему именно эту упаковку. — Не стоило, — сказал он так, как научился давным-давно — тоном, пресекающим любую возможность дальнейших контактов. Это срабатывало со многими. Но не с Панцзы. — Почему? Все едят свое, все довольны, никто не пострадал. — Я не нуждаюсь в заботе, — отрезал Лю Сан. Панцзы ничего не ответил, отвернулся, шумно втянул лапшу, засмеялся чему-то в словах У Се. Лю Сан тоже принялся за еду. Горячий завтрак с любимым вкусом мог быть вполне хорош, но Ван Панцзы умудрился испортить и его. Он испортил всю экспедицию, в которую Лю Сан отправлялся с бешеным коктейлем эмоций внутри. "Ку-мир, ку-мир, ку-мир" — выстукивало сердце. Он не знал, как это будет, но почему-то не ожидал, что все окажется совершенно не так, как он представлял в смутных размышлениях. Чжан Цилин по-прежнему спасал людей и выглядел как герой блокбастера; но Лю Сан не думал, что тот настолько отстранен от мира. Казалось, только У Се — и, как ни странно, Панцзы — понимают его, для всех остальных Чжан Цилин оставался загадкой. Сознательно Лю Сан ни на что не рассчитывал; но в глубине души, видимо, лелеял детские мечты о том, кто приходит, спасает и становится самым близким человеком, помогает, заботится. Он быстро понял, что подобное было не про Чжан Цилина — тот и близко никого не подпускал, кроме этих двоих. Железный Треугольник не зря назывался именно так. Лю Сан осознавал это долго и мучительно: что Чжан Цилин добр к нему не более, чем к другим; что У Се не тень героя, а равноправный партнер; что Ван Панцзы почему-то необходимая часть этого триединства, посвященная в их мысли и планы. Между ними была та нерушимая общность, которую Лю Сан всегда вежливо презирал, называя слабостью, потому что не мог завести себе такую же, не мог даже представить, с кем у него может быть так. Не с кумиром — это уже стало понятно. Он всегда был один — и в плену у Ванов тоже, и не особенно рассчитывал, что их успеют спасти, но им все-таки повезло. Лю Сан успел испугаться — он всегда боялся смерти, может, поэтому и сопротивлялся до последнего, — и уже в лагере, в безопасности, старался держать себя в руках и не показывать, как до сих пор трепыхается все внутри. Требовалось время, чтобы прийти в норму, и какой-нибудь тихий уголок. Но с тихими уголками здесь было сложно, да еще неизбежно вмешался Ван Панцзы. — Испугался? — спросил он — к счастью, тише, чем мог бы, никто не услышал. — Это нормально, я сам пересрал. Вот, держи. Это был шоколадный батончик с нугой — так тупо, что Лю Сану захотелось то ли разрыдаться, то ли рассмеяться. Он все-таки нашел укромное место, сел, подтянув колени к груди, ел, неаккуратно откусывая, ухмылялся, по щекам катились слезы. Умылся позже ледяной водой из примитивного рукомойника, и бодрости как будто прибавилось, несмотря на боль от побоев. Все-таки шоколад не зря считался хорошим антидепрессантом. Когда он вернулся, умытый, причесанный и более-менее пришедший в норму, Ван Панцзы ничего не сказал, но Лю Сан заметил его тревожащийся взгляд. Потом он стал замечать лишнюю куртку, наброшенную на него под утро, и вечно вовремя найденные в карманах сладости, тут же перекинутые Лю Сану, так что не ловить было глупо, и просто дурацкие шутки, которые давали тот же эффект, что и шоколад. Никто не обращал на это внимания, здесь были серьезные люди с серьезными целями, и никому не было дела до того, что какой-то подрывник, кажется, ухаживает за каким-то экспертом. Лю Сану тоже не было до этого дела. — Отвали, — говорил он привычное, абсолютно бесполезное, ритуальное, что позволяло удерживать их отношения в стагнации, не давая перейти на новую стадию. Панцзы был, как жвачка, лип и лип, Лю Сан бесился. Это стало константой, привычным фоном для экспедиционных будней, как ревность Лю Сана к У Се. Она тоже превратилась в привычную, ритуальную и глупую, Лю Сан чувствовал ее, потому что должен был чувствовать. Вокруг бурлила жизнь, у всех были свои цели, желания, чувства, это сплеталось в тугой клубок, из которого рождались события. Лю Сан был здесь относительно посторонним, наемным работником, слабо разбиравшимся что в местной политике, что в отношениях между этими людьми. У него самого была только давняя история с кумиром, и это никак не влияло на день сегодняшний. Но событий происходило слишком много, и они постепенно затягивали его, протягивали нити от него к другим, плели свой узор. Кан Цзянь был добродушным, преданным, солнечным, однако со своими скелетами в шкафу, это Лю Сан видел без всяких расспросов. Хэй Сяцзы, с которым можно было вообще ни о чем не волноваться — до тех пор, пока он был на твоей стороне. У Эрбай, сочетавший в себе черты скользкого угря, лисы и ядовитого скорпиона. У Се, который даже умирал так, что всех вокруг ставил на уши. И Панцзы, который не мог оставить его в покое. Раньше такого не случалось, Лю Сан делал работу, получал деньги и выбрасывал всех из головы. Сейчас, чувствовал он, так не получится. Они спасали друг друга, подставляли друг друга, любили или ненавидели друг друга. Эта работа не была рядовой. Лю Сан понимал, что влип. Он оказался втянут в круговорот событий. Ему угрожали, за ним охотились, его спасали; он сам делал несвойственные ему вещи, рисковал драгоценным слухом, сочувствовал У Се, смеялся над шутками Панцзы и прыгал наугад в дурацкое ущелье, потому что остальные тоже прыгали и верили, что получится. Лю Сану казалось, что эта работа изменила его. Но нет, она всего лишь вернула его прежнего, такого, каким он никогда не был, но мог бы быть, повернись жизнь иначе. Он начинал видеть в кумире не объект поклонения, а человека, перееханного судьбой; он начинал переживать за здоровье У Се; он начинал хотеть спасти всех этих придурков с их самоубийственными наклонностями. Потом он понял, что ни у кого здесь не было самоубийственных наклонностей. Им просто нравилось так жить. Потом это стало нравиться и ему. А потом он привык к курткам, батончикам и идиотским шуткам. И стал отвечать на них не ледяными взглядами и высокомерным игнорированием, а такими же тупыми приколами. Это оказалось весело и странно. Лю Сан в полной мере постиг смысл мема "А что, так можно было?". Можно было швырнуть в ответ пустым пластиковым стаканчиком, послать нахрен, стащить палочки и с невозмутимым лицом наблюдать за попытками отыскать их. Лю Сан целую жизнь охранял свои границы с силой тысячи солнц, боясь без ежесекундной обороны оказаться слишком легкой добычей. Но здесь на него не охотились. Ладно, думал Лю Сан, он ведь ровным счетом ничего не теряет, внезапно оказавшись в удушающе дружеской атмосфере. Пусть дружба в Треугольнике и в кругах расхитителей в целом была довольно специфической, но ей можно было доверять. Доверие в Лю Сане приживалось трудно, но на этот раз ему хотелось стать частью команды, а не сторонним наблюдателем. Он удивился, испытав радость от исцеления У Се. Чувство было искренним и непривычным — Лю Сан привык радоваться за себя. Панцзы рядом тоже радовался, громко и шумно. Для него это было обычным делом, Лю Сан задумался — а каково постоянно жить в таком режиме, думая о других так же, как о себе? Он знал, что эгоистичен, оберегал в себе это качество и нисколько не тяготился им, но при взгляде на Панцзы порой хотелось чего-то иного, неизвестного, хотелось понять, а как живут внутри себя вот такие люди. Когда Панцзы в очередной, возможно, тысячный раз перед тем, как лечь спать, поправил на нем одеяло, Лю Сан не стал делать вид, что спит, и открыл глаза. Панзцы как будто не очень удивился. — Тебе правда нравится это делать? Заботиться о людях? — Правда, — сказал Панцзы. — Не о людях — о тебе. — А вот и нет, — возразил Лю Сан. — Ты обо всех заботишься. — А ты хочешь эксклюзива, Несчастьюшко? — Панцзы тут же переключился в дневной модус. Лю Сан уже понимал, что в какой-то мере это его способ защиты. Постоянно жить душой наружу, должно быть, было больно. Требовалась громкая дурашливая прокладка. — Еще чего, — фыркнул он, не собираясь делать еще и второй шаг. — Разве что ты эксклюзивно будешь как можно дальше от меня. — Может, официально сменить тебе прозвище с Несчастья на Колючку? — вслух задумался Панцзы. — Ледышка теперь неактуально. — Почему это? — Лю Сан уже уплывал в сон, но не сдавался. — Потому что ты просто огонь, — шепнул Панцзы, наклонившись к самому уху, и Лю Сана всего будто окатило жаром от этого тупейшего из подкатов. Утром, когда он вспомнил об этом, жарко стало снова. Нет, он не чувствовал к Ван Панцзы ничего такого, ничего, что могло бы вызвать долгое волнение после его слов. У Лю Сана вообще были сложные отношения с любовью. Единственным, кого он честно и не скрываясь любил в своей жизни, был, разумеется, кумир. Другие люди были просто людьми, с ними можно было заниматься сексом, флиртовать, конфликтовать, подставлять, симпатизировать — испытывать весь спектр эмоций, кроме этой, загадочной. Как это — "любить больше жизни"? Лю Сан очень любил жизнь и, возможно, пожертвовал бы ей ради Чжан Цилина, если не было бы совсем никакого выхода, — но без энтузиазма. Он достаточно дорого заплатил за свое право жить так, как хочется, чтобы отдать все это ради непонятно чего. Он привык к компании У Се и был искренне счастлив на прощальной вечеринке; но точно также он был счастлив наконец оказаться дома, в тишине и одиночестве. Он действительно полагал, что на этом его большое приключение завершилось. Он еще плохо знал Железный Треугольник. *** — Спишь? — сказал Хэй Сяцзы прямо в ухо. — Почему ты спишь? Панцзы уже замариновал крылышки, а У Се с Яба Чжаном разводят огонь. Правда, у них на это может уйти до десяти лет... — А? — не понял спросонья Лю Сан. — Какой огонь, какие крылышки?.. — Куриные, — весело повторил Хэй Сяцзы в трубке. — Живо просыпайся, нас ждут на праздник первого снега. — Нет такого праздника. — Лю Сан терпеть не мог, когда его будили не по делу. — А до Сяосюэ еще три недели. — Теперь есть, — сказал Хэй Сяцзы. — Просыпайся и выезжай. Или мне приехать и вытряхнуть тебя из одеяла? Лю Сан не задумался бы послать нахер Хэй Сяцзы несмотря на то, что тот был Хэй Сяцзы. Однако снег и в самом деле шел — пролетал редкими мухами между оголенных ветвей. Не дождь, но сойдет. А срочной работы как раз не было. — Ладно, — сказал он, садясь на кровати и откидывая одеяло. — Что брать? — Презервативы, — заржал Сяцзы. — А самому купить не на что, что ли? — тут же спросил Лю Сан. Довольно хмыкнул, отключился и пошел в душ. Так он попал в Дождливую деревню. Потом попал туда еще раз, еще и еще. Постоянно находились какие-то поводы, постоянно кто-то звонил или заезжал, большинство праздников теперь по умолчанию проходило в большом доме отставного Треугольника. Лю Сан подозревал, что, несмотря на искреннее желание осесть в тихом месте и отдохнуть, все трое немного тяготились спокойной и мирной жизнью и потому хватались за любую возможность развлечься, будь то работа или гости. Впрочем, он мог ошибаться — он все еще не слишком хорошо разбирался в мотивах окружающих и привык для начала подозревать всех в худшем. Зато он замечал другие вещи. Дом Треугольника будто объединил в себе черты всех троих. Большой и безалаберный, он был в основе прочным, с крепким фундаментом — как Ван Панцзы. Ветер, свободно влетавший в открытые почти всегда окна, был У Се, а вот тишина, лежавшая в основе здешней жизни, несмотря на любой шум, создаваемый Панцзы и гостями, принадлежала Чжан Цилину. И хотя этот дом был далек и от крепости, и от элегантного особняка, и даже от уютной деревенской хижины, Лю Сану нравилось сюда приезжать. Здесь было много свежего воздуха и свободы, а постоянный шум казался отдаленным и ни капли не бил по ушам. Как и Ван Панцзы, который просто был, оставаясь на одном уровне видимости и не заходя дальше. И однако чем чаще Лю Сан бывал здесь в гостях, тем яснее ему становилось, к чему это идет. Он мог согласиться уже сейчас, но все еще не мог определить, нужно ли ему это и что его толкает к большей близости, беспардонная настойчивость Панцзы причиной всему или он сам все же зацепился за что-то и не может освободиться. С другой стороны, это ведь не было обязательствами. Если ему не захочется продолжения, ничего больше не будет. Чему Лю Сан научился в своей жизни на отлично, так это говорить "нет" без сожалений и двусмысленности. Так что проблем не было. Был небольшой интригующий интерес: а как это будет? Нудно? Хорошо? Захватывающе? Их первый раз случился после очередной дружеской вечеринки, когда Лю Сан решил, что достаточно пьян для экспериментов, но недостаточно для того, чтобы принимать необдуманные решения. Он чувствовал себя немного центром вселенной, когда Ван Панцзы, уже оказавшись с ним наедине и стягивая с его плеч рубашку, вдруг остановился и спросил: — Правда можно? — Если не будешь превращать все это в падение осажденной крепости с водружением флага. — Не буду, — пообещал Ван Панцзы. — Хотя флаг уже очень хочется водрузить. Никогда раньше Лю Сан не смеялся во время секса, но чертов флаг то и дело всплывал в голове, он фыркал и время от времени начинал откровенно ржать. Панцзы подхватывал, совершенно не обижаясь. Было непонятно, как у них что-то при этом получалось — но получалось, может, из-за алкоголя, может, по другой причине. Лю Сан даже выбрал время кончить и растечься по постели, абсолютно не желая двигаться. Потом вспомнил про флаг и опять заржал. — У меня еще не было такого долбанутого секса, — сказал он, отдышавшись. — У меня тоже, — согласился Панцзы. — Но я знал, что с тобой будет не как с другими. — Смешнее? — Лю Сан не злился, шутил. — Лучше. — Панцзы будто тоже шутил, но, скорее всего, не шутил. — А тебе понравилось? Лю Сан снова фыркнул. — Ну, это точно было весело. — Вернемся к остальным? — Ага. Лю Сан ожидал, что после, когда все начнут расходиться по спальням, Панцзы потащит его к себе. Но Панцзы никуда не тащил. На минуту Лю Сан задумался, не завалиться ли в его комнату самому. Но он явно был не настолько заинтересован, да и тяжелую голову так и тянуло приклонить на подушку. Он никуда не пошел, а Панцзы ничего не сказал. Они вели себя утром совершенно как обычно, а потом Лю Сан уехал домой и не появлялся в Дождливой деревне до самого Нового года. На Новый год они переспали во второй раз. Потом Панцзы потащил его гулять по заснеженной деревне, пообещав "достопримечательности". Из достопримечательностей нашелся только сто лет как заброшенный таксофон, придать которому значимость и загадочность не смог даже Панцзы. Зато он запустил в Лю Сана снежком, а Лю Сан ответил, и в дом они ввалились насквозь мокрые, с красными носами и ржущие во весь голос. Лю Сан без стеснения заперся в душ первым, отогрелся, а выйдя из кабинки, обнаружил на крючке большое пушистое полотенце и большой пушистый халат. Интересно, подумал он, вытирая волосы, это у них переходящее гостевое или вещи ждали именно его? С Панцзы и второй вариант казался не слишком невозможным. Увидев его в халате, Панцзы поднял большой палец и хлопнул по макушке, проходя мимо. — Руки оторву, — предупредил Лю Сан. — Они тебе еще пригодятся, Несчастьюшко, — заявил довольный Панцзы. После обеда У Се попросил помочь с расчисткой дорожек. Снега выпало едва по щиколотку, но Лю Сан заподозрил неладное только на улице, когда У Се смел снег с тяжелой скамейки, сел и жестом предложил устраиваться рядом. Лю Сан тоже сел, приготовившись выпустить колючки. — Панцзы никогда не везло в любви, — сказал У Се. — Возможно, из-за меня. Я всегда отнимал у него слишком много времени и сил. Лю Сан уже понял, к чему это клонится. — Каждый раз я надеюсь, что у него сложится. И каждый раз ошибаюсь. И он делает вид, что все в порядке, а я… тоже. Но мне всегда больно за него. Хотя больно должно быть тем, кто поступает с ним… опрометчиво. Лю Сан вспомнил рассказы, что ходили об У Се времен отсутствия Чжан Цилина. О том, как тот поменял небо и землю местами, чтобы приспособить мир под своего Сяо-гэ. Лю Сан ради Чжан Цилина тоже поменял бы. А что касается остального — У Се напрасно пытался угрожать. Лю Сан был не из тех, кто поддается на угрозы. — Когда я пойму, что происходит, тут же скажу ему. Извини, больше ничего обещать не могу. — Этого достаточно. — У Се вдруг улыбнулся ему, будто не намекал только что на неприятности. — Насколько было бы проще, если бы он запал на Ван Мэна. — Ван Мэн бы с вами не выжил, — не думая ответил Лю Сан. У Се засмеялся. Выглядел он при этом как человек, который мухи не обидит. В третий раз они переспали на Юаньсяоцзе. Потом — на Цинмин. Потом Лю Сан перестал считать. *** Это было до странного непривычно — обживаться в чужом доме. Сначала Лю Сан собирался все также приезжать в гости, просто немного чаще, чем раньше. Но по каким-то причинам — неважным, но казавшимся существенными — задерживался на день, а то и на два, как-то остался подольше, и это превратилось в неделю. В доме копились "его" вещи — специально купленная Панцзы чашка, зарядники, наушники, зубная щетка, резинки для волос. В короткое время этих вещей стало так много, что Лю Сан чувствовал себя ребенком под раздельной опекой, живущим на два дома. И ему нравилось в обоих. У себя он отдыхал в тишине, с блэк-аутом и шумоизоляцией, а в Дождливой деревне менял костюм на шорты буквально и фигурально и получал удовольствие от того, чего прежде сторонился. В этот список входил и Панцзы. Учитывая срок знакомства Ван Панцзы с У Се, было поразительно, что тот сохранил абсолютную автономность и удержал границы. Панцзы умел вмешиваться в чужую жизнь и особенно в жизнь тех, кто был ему не безразличен. Это было частью его личности — умение защищать, заботиться и быть нужным, и теперь Лю Сан испытывал это в полной мере, говоря себе, что глупо противостоять Панцзы теперь, когда они стали так близки. Но это, пожалуй, было ложью, объяснением, которое придумывают для себя, чтобы спрятать нежелательную истину. Лю Сан не хотел признавать, что всякий раз наслаждается этой видимой, а еще чаще — скрытой заботой. Он знал, что нуждается в ней — в том числе и потому, что всю жизнь упрямо отвергал эту мысль, создавая образ самодостаточного и независимого человека. И теперь его скорлупа неохотно поддавалась, становилась мягче. Иногда Лю Сан пугался этого — как протрезвевший человек пугается, вспоминая то, что делал спьяну. Но соблазн был слишком силен. Любовь Ван Панцзы была деятельной. Он не мог остановиться в попытках обеспечить своему СанСану все, что было в его силах; а Лю Сан принимал это, будто обратившись в полную противоположность себя недавнего. С ними обоими происходило что-то не то; но вместо того, чтобы остановиться и разобраться, они двигались все дальше и дальше, все быстрее и быстрее. Вскоре Лю Сан практически поселился в Дождливой деревне, наведываясь к себе лишь по делу — когда нужно было что-то забрать или предстояла личная встреча в городе. Он никогда не жил вот так, питаясь чужой заботой, а теперь тонул в этой жизни, будто в сладком желе, не разрешая себе осмотреться. Сяцзы шутил на тему "оквадратившегося" Треугольника. Лю Сан так не думал, но ни разу ему не возразил. Лето проходило, стекало, как разлитый кисель со стола. *** Он проснулся от запаха — из кухни вкусно пахло жареным мясом. Время было ближе к обеду — накануне Лю Сан допоздна засиделся за работой. Заказчик прислал шкатулку с хитроумным механизмом, штифты щелкали еле слышно, приходилось до предела напрягать уши. В доме царила тишина — наверняка Панцзы разогнал всех, чтобы не мешали. Шторы в спальне были полузадернуты, чтобы комната не перегрелась, окно — приоткрыто. Солнце играло в стакане воды на прикроватном столике. В вазе — хорошей подделке под раннюю Цин — изящно замерла ветка расцветающей сливы. Все было идеально. Лю Сан сел на кровати, упираясь локтями в колени и свесив руки. Он будто бы вовсе не отдохнул; чувствовал себя задолбанным и придавленным грузом обстоятельств. Он мог бы оставить все как есть — но знал, что уже не может. Ван Панцзы был одеялом, уютным, теплом, одеялом мечты. Его забота обволакивала, сопротивляться ей было глупо, как сахарной вате. И Лю Сан понимал, что сдается, притирается. Это было так легко — принимать, передавать себя в чужие заботливые руки. Он уже привыкал, уже терял себя прежнего — неуживчивого, настороженного и готового к бою, уже начинал зависеть от прочных стен и надежной крыши этого дома. Это было приятно. Это не было тем, чего он хотел. "Я скажу, когда будет о чем говорить". Похоже, вот теперь у него было. — Проснулся? — спросил Панцзы, появляясь в дверях. Он оперся плечом на косяк, был таким домашним в своем фартуке, таким самоуверенным, улыбающимся, довольным. Его мечты сбывались, любой на его месте был бы счастлив. Лю Сан напрасно ввязался в эти отношения. Напрасно согласился приехать сюда в самый первый раз. Напрасно втянул колючки и втянулся в общение Железного Треугольника. Да и согласился тогда на эту работу напрасно — но тут уж он ничего не мог предвидеть. Очень хотелось промолчать и сейчас и выбрать другой путь — постепенного отдаления, когда отношения остывают, как угли в костре, и сами собой сходят на нет или превращаются в обычную дружбу. Но с Панцзы этот номер не прошел бы, не стоило и пытаться. С ним можно было только рвать все, и лучше сейчас, чем позже. — А-Бань, — сказал он, взглянув на Панцзы и с болезненной внимательностью отмечая, как мгновенно и чутко тот реагирует: взгляд изменился, губы перестали улыбаться. Панцзы подошел и присел рядом. — Что? — Ты очень хороший человек. — Это было самой большой банальностью, но ничего другого в голову не лезло. А это было правдой. — Нам нужно расстаться. — Почему? — Потому что я не люблю тебя. — Я знаю, — ответил Панцзы, и Лю Сан понял, что тот всегда был готов к этому разговору, наверное, не раз прокручивал его в голове и придумывал аргументы. — Но я люблю тебя. Если ты не против, то мне неважно. То есть, — он потерянно улыбнулся, — я хотел бы, чтобы было иначе, но если нет — пусть так. — Так нельзя. Ты можешь встретить кого-то, кто заслуживает тебя, и я тоже могу... — Вот тогда и расстанемся. Я не буду удерживать тебя, обещаю. Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Но я не чувствую себя счастливым, — вырвалось у Лю Сана, и он в тот же момент понял, что это правда. В этом была настоящая причина. Он не знал, каково это — счастье, но разве можно его с чем-то спутать? — Прости, — сказал Панцзы. — Я этого не понял, я думал... Лю Сан чувствовал, как он ломается — больно, внутри, на осколки и починить уже нельзя. И это было делом рук Лю Сана. Он уже ничего не мог исправить, сделать можно было только одно. — Я сейчас уеду, — сказал он. — И ты ни в чем не виноват. Это я. Я действительно твое несчастье. Он собрался быстро, наверняка что-то забыв — но оставить какую-нибудь мелочь было не так страшно, как продолжать мозолить глаза своим присутствием. Его джип уже имел свое место в простом, но просторном гараже — как и он сам в жизни этого открытого не всем дома. И все это было чудовищно неправильно. Щеки горели огнем от какого-то неопределимого чувства, и прохладный воздух улицы не помогал. Лю Сан аккуратно закрыл за собой ворота, выехал из деревни и, не превышая положенной скорости, около получаса ехал по трассе. Потом его накрыло, и пришлось остановиться. Он лег лбом на сложенные на руле руки, рвано дышал и повторял, что все сделал правильно. Это было необходимо. Это пройдет. Когда дрожь улеглась, он потянулся за кофе, но под рукой ничего не оказалось. Мини-термос в машину обычно забрасывал Панцзы. Лю Сан перестал быть самостоятельным даже в этом. — Идиот, — сказал он, глядя на себя в зеркало заднего обзора. Он доехал до ближайшей забегаловки и уже там взял кофе и омлет с овощами. Не хотелось думать ни о том, что осталось позади, ни о том, что ждало дома, где он не появлялся недель шесть. Нужно будет набрать побольше работы. Руки еще немного подрагивали, но в остальном он выглядел обычно. Как до Треугольника. *** Он не думал о том, что будет все-таки больно. Он не думал, что скажут У Се, или Се Юйчень, или кто-то еще. Он не думал. Брал задание за заданием и выполнял их точно, четко, в срок. Поддерживал репутацию. Не снижал цены, не вступал в переговоры. Не сближался. Независимый эксперт — да, ему нравилось, как это звучит. Заботу он получал от приходящего раз в неделю клинера и ежедневных курьеров из доставки. Этого хватало. Это была та жизнь, к которой он привык. Лю Сан отдавал себе отчет в том, что вновь обретя свое прошлое, он чего-то и лишился. Укол тупой боли в груди, когда спросонья вытягивал руку и не находил рядом привычного теплого плеча; невозможность выговориться, когда бесила работа, — говорить сам с собой он не умел; и все те мелочи, которые кажутся сами собой разумеющимися, когда живешь вместе с близкими людьми. Пусть Лю Сан не был частью Треугольника, но он успел вжиться в деревенский дом, и теперь не хватало каких-то глупостей. Например, смотреть, как стекают последние капли дождя с крыши террасы, сверкая на солнце. Панцзы обычно стоял рядом, но ничего не говорил. Он был очень чутким, вопреки внешнему впечатлению. Или валяться на траве у берега под предлогом рыбалки, которым по очереди пользовались все хозяева и гости. Или просто смотреть дурацкий захватывающий блокбастер на большом мониторе в гостиной, всем вместе, устроившись на одном огромном диване попарно. Иногда в поле зрения Лю Сана попадал профиль Чжан Цилина, и он с удивлением и облегчением понимал, что не хочет на место У Се, что ему достаточно собственного, рядом с Ван Панцзы. Ему было хорошо в Дождливой деревне; но ему было там плохо. Он не мог решить эту задачу, поэтому набирал другие, рабочие и засыпал глубоко за полночь, не оставляя себе времени думать, загоняя все вглубь себя и надеясь, что время поможет переварить все это и выплюнуть, как бумажный ком. Но сны он контролировать не мог и однажды проснулся в холодном поту. В его сне Ван Панцзы брел по дороге из Дождливой деревни, было темно, стоял густой белый туман и траву покрывали не то капли дождя, не то изморось. Из тумана вынеслась черная машина с горящими, как у киношных драконов, глазами-фарами, послышался глухой удар, и машина унеслась прочь, а Панцзы остался лежать на земле неподвижно. Лю Сан подскочил на постели, хватая ртом воздух. Отдышавшись, потянулся включить свет. Было необходимо увидеть свою спальню, вернуться в реальность. Мягкий свет ослепил, Лю Сан убавил яркость до минимума, отпил воды, взял телефон. Тот едва не выскользнул из влажной ладони. Лю Сан глянул время. Четвертый час утра, глухой и темный. Все спят, все хорошо. Сон легко объясним — это ведь он, Лю Сан, был той машиной, что сломала Панцзы жизнь. Он переехал его вдоль и поперек и не имеет права возвращаться на место аварии. Там уже нарастает свежая трава — Лю Сан хотел бы на это надеяться. А сейчас ему нужно спать. Все нормальные люди в это время спят. В том числе и Ван Панцзы. Он разумный, уравновешенный человек. У Се сказал, что он нормально справлялся со всеми неудачными влюбленностями. А Лю Сан не настолько выдающееся явление, чтобы реально испортить кому-то жизнь. Так что все хорошо. Думал он одно, а делал другое — настолько против воли, что вздрогнул, услышав длинные гудки, а потом хриплое "СанСан?". Панцзы его даже не заблокировал. Потому что ему было все равно или потому что надеялся? Лю Сан выдохнул. — С тобой все в порядке? Извини, просто дурацкий сон, хотел убедиться... С каждым словом он понимал, насколько тупо это выглядит. Тупой звонок под тупым предлогом. Как будто он ищет повод. — Все в порядке, — сказал голос Панцзы. — Спасибо. — Я сейчас приеду, — сказал Лю Сан и отключился. Это было еще более тупо. Его никто не ждал. С Панцзы ничего не случилось. Ничто не мешало лечь и попытаться заснуть. В аптечке было снотворное, под рукой шумоподавляющие наушники, а в голове... Вот с головой, похоже, была беда. Приняв это как данность, Лю Сан спустился на парковку и завел джип. Он преодолел знакомую дорогу будто на автопилоте, абсолютно не задумываясь над своими действиями, вообще не думая. Небо уже посветлело, но солнце еще не показалось, когда джип остановился перед закрытыми воротами. Спящий дом выглядел как обычно, в этот час словно нарисованный небрежной акварелью среди гор и деревьев. Лю Сан захлопнул дверцу и остановился, не зная, что делать дальше. Его здесь не ждали. Имел ли он право войти? Калитка сбоку бесшумно открылась. — Несчастьюшко, — негромко сказал Панцзы. — Ты правда приехал? На нем была черная куртка поверх цветастой футболки и пижамных штанов, темные круги под глазами, не слишком заметные. Лю Сан узнавал и не узнавал его. Панцзы будто постарел. Лю Сану захотелось увидеть его улыбку. Он шагнул навстречу Панцзы и обнял его так крепко, как только мог. — Ты в порядке, — сказал он самое главное. И второе, тоже главное: — Я так скучал по тебе. Очень скучал. Панцзы тоже обнял его, замер. Лю Сан стоял, впитывая тепло восходящего солнца и Панцзы, жалел обо всем и все же как будто не жалел. Все наладится, они поговорят, найдут компромисс, они здравомыслящие люди, они смогут. Вместе, не по отдельности. Лю Сан больше не мог по отдельности. Не потому, что перехотел не зависеть, — просто хотел чувствовать, что не одинок. А получалось это только рядом с Ван Панцзы. Почему так? Лю Сан не собирался думать. Плотнее сжимал губы и руки, моргал от первой искры солнца, зажегшейся над горизонтом, и грелся, грелся.