Ни кусочка

Моя мать родила меня от своего брата. Моего дяди — или мне больше полагается называть его отцом, папой, папулей. Я никогда не задумывалась над тем, какой титул принадлежит человеку, имеющему кровную связь с моей мамой и при этом являющемуся хозяином того сперматозоида, из коего я появилась. В принципе, относился он ко мне так же, как любой заботливый дядя — или нежный отец. Как близки два этих понятия, на самом-то деле. В течение всего дня он был ими двумя, а ночью, в маминой спальне, только одним. Но для неё он, скорее всего, тоже исполнял сразу обе функции. С утра и до вечера они старались не демонстрировать своих особых отношений: преувеличенно натянуто разговаривали, обсуждали только бытовые вопросы, на диване во время семейных просмотров я сидела между ними, точно хозяин между двух питомцев, которых привели на случку. Я, будучи в пубертате, наблюдала за ними исподтишка, выискивая признаки открытой сексуальности или малейшего напряжения. Они сидели спокойными, с выражением лица Будды. Конечно, они вовсе не были равнодушны друг к другу: я сама убеждалась в этом по ночам, слыша их стоны, едва заметное хныканье, почти собачье скуление. В эти моменты они ярче всего походили на животных, на этих царей плоти. На утро я тихонько заходила в их комнату и рассматривала их обнажённые члены и выпуклости. У папы-дяди пенис напоминал кривую сыроежку. Мамин живот блестел от капелек, напоминающих те, которые бывают от противного шампуня. Как-то раз я лизнула одну такую, но она была солёной и горькой. Мама зашевелилась, и мои ноги бесшумно перенеслись в гостиную. Я ничего не понимала до десяти лет, но, наблюдая за вензелем из их рук и ног, считала, что между ними любовь, подобная привязанности к любимой тарелочке. Я всегда ела из посуды с маленьким пони и вопила всякий раз, когда мне давали еду в чём-то ином. Я знала, что она всегда принадлежит мне и никто её больше не трогает, но изредка вставала на стульчик и доставала её из буфета лишь бы потрогать. Наверное, родителям тоже порой нужно касаться друг друга, чтобы убедиться в вечности своих чувств. Признаюсь, я не сразу осознала всю нездоровость их отношений. Впервые я узнала об их родстве только в семь лет, когда в школе речь зашла о том, как познакомились родители учеников нашего класса. Не имея возможности ответить, я тем же вечером обратилась за новой информацией к матери. Замявшись (всего на несколько секунд), она усадила меня к себе на колени и стала гладить по волосам, рассказывая: — Это случилось ещё в детстве, когда твоему папе было три года... Оказалось, что моя мамочка была немного младше своего любимого, однако он, едва увидев личико своей новорождённой сестрёнки, сразу понял, что им суждено быть вместе всю оставшуюся жизнь. После этого они были неразлучны. Эти слова так меня растрогали, что я на следующий же день гордо рассказала об этом одноклассникам, не подчеркивая, но и не скрывая родство своих родителей. Девочки восторженно ахали и охали, видимо, вообразив, что мой дядя-папа был чьим-то чужим сыном. Или же дальним родственником. Несмотря на правила шежире¹, в Казахстане последние несколько лет родственные браки между троюродными и даже двоюродными уже не считаются дикими. Многие родители даже самостоятельно сводят детей своих братьев и сестёр, чтобы дочь и сын не уходили из семьи слишком далеко. Не знаю, хотела ли свести меня мама или дядя (которого папой не упоминаю всуе) с кем-то из наших однокровников, однако с семьёй мы практически не встречались. Скорее всего, непокорные дети, впавшие в инцестуозное безумие, никому не нужны были, из-за чего от них столь легко отказались. Я была желанным ребёнком — по словам мамы и дяди-папы. Разумеется, они опасались, что родится уродец, или инвалид, или малыш с синдромом Дауна, аутизмом. Хотя матушка моя была готова смело нести этот крест, эту тяжёлую ношу жизни с особенным ребёнком. Правда, я сама никогда не осознавала, в чем же там особенность — разве что в их неординарной внешности. У всех «солнечных деток» специфический взгляд, его трудно игнорировать. Такому взгляду никогда не понять, что с ним что-то не так. По словам своей бабули, мне суждено было закончить жизнь еще в утробе, где я свернулась паразитом. Глистом, пожирающим маму изнутри. Отходом её жизнедеятельности. Возможно, из-за этих её слов мы тоже больше не общались с семьёй.

***

— Турсын! Просыпайся быстрее, чай заварили! В голосе моей матери последние годы звучит едва скрытая тоска — желание скорой смерти. Возможно, у всех женщин после сорока пяти появляется эта надежда собственной гибели — желательно что-то пугающее воображение, но при этом достаточно элегантное. Например, смерть от удушения во время сексуальных игрищ. Или можно наглотаться таблеток; хотя в некоторых случаях есть риск того, что обнаружат такую смертницу в луже собственной блевотины. Впрочем, мужики бы и такую трахнули, отвернув голову вниз, а вагину — наверх. Поверьте, уж о мужчинах я за свои годы узнала достаточно, чтобы составить их список действий в разных ситуациях. Мой дядя — самый мерзкий из них. Плетусь на кухню, точно приговоренная к казни, разве что с большей обреченностью. Голова пустая, как разбитая ваза. Забираюсь на свой любимый стул с ногами, смотрю на сырники на своей тарелочке и ожидаю порцию чая в своей любимой кружке. Думаю, вы поняли, что у меня здесь есть всё — своё. Я — владелица без собственности в родительской квартире. Когда мать заставила отца вынести дверь из моей комнаты, я неделю мастурбировала со всевозможным шумом, пока её не вернули обратно. — Ешь быстрее, тебе еще на работу ехать. Всегда же говорю, вставай сразу или... Кусаю сырник, не используя вилку, и запиваю чаем, обжигая язык. — У нас все опаздывают. Начальство тоже, к слову. Журналисты — не пунктуальные люди. Вранье, конечно, к тому же, наглое и неправдопобное, но моя матушка так непроходимо тупа, что примет за чистую монету и позволит себе успокоиться. А вот опаздывать мне действительно сегодня не стоит, однако я должна была позволить себе немного отдыха перед тяжёлой религиозной встречей: беру интервью у третьей жены одного муслима-мудилы. В нашей стране людей так заботит тема многоженства, что они готовы спрашивать об этом даже у третьего спермоприемника, лишь бы оправдать свои низменные желания. Так вот, ради этого интервью нужно нацепить на себя так называемый хиджаб, нихаб или еще какие-то названия чёрной тряпки, якобы спасающей от изнасилования со стороны всех мужиков мира, хоть немножко уважающих женскую честь. Жесть, правда? Жалко мне людей, которые искренне в это верят; так и вижу картинку с трахнутой мусульманкой, держащей в руках клочья одежды, и удивлённо взирающей на это. Он ведь должен был защитить. Но я не могу думать об этом больше нескольких минут, иначе начинается изжога, да и собраться нужно успеть. Придётся заказывать такси. Гребаные (вкусные) сырники. Но чай я допью.

***

Создатели хиджаба явно ненавидят женщин — впрочем, в этом я никогда и не сомневалась, но всегда приятно находить доказательства своей правоты. Тряпка эта постоянно закрывает обзор, из-за чего я рискую попасть под колеса занятого и скоростного водителя автомобиля или же мелкого задроченного уебана на электросамокате. Еще сразу прибавляет возраста и ненужного панибратства: таксист, бородач в кепке, сказал мне снисходительным тоном «За мой счёт, сестра», отчего мне впервые так захотелось отдать кому-то деньги. И как же. Я. Блять. Потею. В этом. Дерьме. Думаю, поэтому замоташек реже насилуют. Этот потный запах возбудит лишь самых отчаянных. А ведь насильники вообще не привередничают; невольно вспоминаю историю одной из своих подружек (ну, та самая подружка, с которой вы встречаетесь лишь по пьянке на гулянке) о том, как ей пришлось описаться в мужских руках, лишь бы уговорить не свершать над ней насилие. Получилось. Найти среди всех этих чёрных (ах, простите: еще темно-синих, серых, точно пыль, белоснежных, как грязный снег, жёлтых, точно моча, розовых, как распахнутое влагалище) пятен свою жертву — довольно сложно. Передо мной нелёгкая задача, однако я смело продвигаюсь сквозь эту женскую толпу — любителям хватать за всякое разное в автобусах стоит сменить свою точку и прийти в женскую часть мечети! Уверена, под буркой их никто бы не отличил; здесь в принципе сложно кого-то идентифицировать. «We all now wear a burka You don't know who is who If you want to meet your sister It can be your uncle too.»² Хорошенькая песенка, сразу вспомнилась. Там, кажется, из трех выжила лишь одна? Приятно представлять её на пляжах Майами, попивающей яркий коктейль, а рядом — мускулистого юношу под голубым полотенцем... Шайтан подери, как здесь жарко! — Турсын Сериковна? — Из толпы я выхватываю наивные и подкрашенные глаза; их обладателю я бы в рот дала только мороженое, но уж точно не волосатый мусульманский член. — Я Амира, жена Ахмета. А я Турсын, обладательница вагинизма. Мы же делимся самыми плохими фактами о своей жизни? — Я вас совсем потеряла в этой куче... Дам. Не могу увидеть, но её прикрытый рот улыбается мне глазами. — О да, здесь довольно часто столпотворение. Яблоку негде упасть. — Как в Золотом Яблоке в выходные, — выпаливаю я, зная, что упоминаниями этого места можно растопить меркантильную часть девичьего сердца. Её глаза становятся более узкими. — Люблю Золотое Яблоко... Хотя мой муж находит это дурным местом для молодых женщин, особенно для его жен. Слишком много мужчин. Ну да, уверена, что в косметическом магазинчике происходят целые битвы за подводку и тушь между нищими джигитами и не менее нищими келинками. Не была в этом месте уже последние лет пять: я заказываю косметику, чтобы не сталкиваться с людьми лишний раз. Мало ли, когда язык выскочит и захочет кого-то ужалить. Приходится кивнуть. Первое, чему учат на журналистике — добейся симпатии со стороны спикера и дело в кармане. Или на диктофоне. — Амира... Асмаганбетовна, давайте постараемся начать интервью где-нибудь в тихом месте. Уверена, вам и самой некомфортно на такой жаре. — Я привыкаю ко всему быстро, — отвечает она, и мне остаётся лишь угадывать, что именно имеется в виду: мусульманская жизнь, неудобное одеяние или погода, которая совсем не располагает к интервью на свежем воздухе. Удивительными способностями Амира находит нам действительно хорошо проветриваемое местечко, которое отлично скрывает нас и при этом открывает вид нам. Амира в своёй робе движется грациозно, точно гордая пленница в лохмотьях, у которой из украшений одна лишь уверенность. Она могла бы быть чем-то более великим, нежели третьей супругой, печально и с ноткой досады рассуждаю я. Интересно, она красивая под всем этим? Сложно судить, приходится ориентироваться на одни лишь глаза — не азиатский разрез, ближе к европейскому. Возможно, метиска. Цвет глаз у нее очень тёплый, как корица, уголки мягкие, ресницы пушистые, как у новорождённых. Лет девятнадцать-двадцать. Еще не рожала: судя по речи, все зубы целы. Возможно, беременна. Уж больно свободно одета (даже по мусульманским меркам), уж слишком осторожничает с животом, точно прячет в нём нечто дорогое. Наверное, так и ведут себя добрые матери. Интервью с ней поначалу записывалось чересчур легко и просто; дело было не в моём таланте располагать к себе, а в её умении раскрываться, подобно одуванчику по утру. Турсын: Вы с детства думали о том, что станете не единственной женой своего супруга? Амира (кокетливо посмеиваясь): О да, я уже в десять лет думала о том, что придется делить кухню сразу с двумя женщинами. (Я молчу — не поощряю такие шутки. Она серьёзнеет). То есть, я хочу сказать, что мне сложно было представить себя в браке вообще. Я думала, что стану феей. Или кошкой. Турсын: Значит, в детстве у вас были какие-то мечты? Амира: Они и сейчас есть. Но мечты всегда меняются. Они как звезды. Сверкают одинаково, но могут иметь разные названия. (Хорошая фраза, хоть и вряд-ли принадлежит этой дурочке — уж больно заученно прозвучала). Турсын: А какие у вас были менее фантастические мечты? Может быть, мечтали стать моделью? (Глаза вновь сужаются). Амира: Отец не позволил бы. Самолюбование — это грех. Турсын (нападая): Но ведь это были мечты! Наверняка, хоть разок вы представляли себя на подиуме. Не правда ли? (Заискивающее подмигивание). Когда я была маленькой, то думала, что стану актрисой. (Самое близкое из моей жизни к актерству — мои оправдания и вранье полиции/врачам/родственникам, когда меня застали бухой за вождением машины друга, спящего в собственном багажнике). Амира: Мм... Думаю, вы слишком северная, в отличие от меня. Я-то родилась в Шымкенте. (Ну почему так всегда? Северные девушки кажутся слишком непокорными и самоуверенными, в то время как южные забитые и бедные овечки, которых так и хочется схватить и заорать в ухо:«Будь хоть немного упрямой и стой на своём, блеклая овца!». Амира меня совсем не знает, но уже записывает меня в тот список, который помечен у неё ярлыком «негодные». Не знаю, будет ли она писать мне гневный отзыв после того, как я опубликую интервью, однако точно уверена, что в качестве четвёртой жены своего супруга она меня не захочет и не предложит на семейном совете. К тому же, у меня сиськи явно симметричнее). Турсын: Значит, вы считаете, что южные женщины чаще спокойно переносят любовниц своего мужа? Амира: Это не любовницы. Это такие же жены, как я. Мы все равны. Мы как сестры. (Взгляд исподлобья, точно у ребёнка, ищущего повод устроить истерику). Думаю, вы смотрите на это с западной позиции, но в Казахстане подобная практика известна еще с древних времен. Турсын: Тогда были причины. Многие мужчины уходили на войну и погибали, мужей не хватало. А сейчас такая проблема есть, по вашему мнению? Амира: Очень мало достойных мужчин. Женщинам сложно найти того самого, чтобы каждой хватило по самому верному. Понимаете, это как... То есть, нельзя, чтобы каждая женщина имела одного полностью идеального супруга. Таких разбирают. В смысле, они заняты. Вы потом это почистите? Турсын: (Многозначное причмокивание и игривое натягивание конца платка на палец). Разумеется, мы вырежем все, что вы попросите.... Так, вы хотите сказать, что идеальных женщин гораздо больше, чем идеальных мужчин, а значит им придётся делиться, чтобы быть в лучшей позиции? Я не уверена, что правильно вас поняла. Амира: Я думаю, это как божий завет. Поделись с ближним своим. Турсын: Это из христианства. Амира: Господь не спрашивает, к какой вере вы относитесь. Вы можете веровать в Иисуса или Аллаха, в Будду, скандинавских или греческих богов, но просто помнить должны о... Турсын (Закипая от нетерпения): О судном дне? Амира (Глаза у неё красивые. Только теперь могу признаться в этом самой себе): О чистоте своей души, госпожа Турсын. Не должна была она мне так отвечать тогда.