Чёрная луна

      Время течёт, как варенье. Земляничное, наваристое, с кристалликами сахара, застывшими у основания пузатой банки. Цокот часов дробит височные косточки насмешливым, оглушительным набатом. Круглое, пёстрое пятно на стене — подарок от прошлых жильцов. Со дня переезда успевает пройти целая неделя. Монотонная и совершенно безынтересная. Армия коробок с неразобранными вещами смотрит из угла комнаты укоризненно и обиженно, но сил едва хватает на редкие перекусы и быстрые перекуры за углом дома, пока мать прозябает на работе.        Что-то в груди щемит нещадно. Грязь. Слово из пяти букв. Один насмешливый слог. Грязь под ногтями. Грязь, топившая родной Санкт-Петербург после холодного ливня. Грязь, намертво въевшаяся на подкорке. Бутафорская, нереальная.       Сломанная, испорченная, запятнанная. Вот она какая, шестнадцатилетняя Василиса Волкова. Слова, капающие с языков родителей ядовитыми потеками, прижигают кожу позорным клеймом. Впиваются куда-то еще глубже грубой, затупившейся иглой, рвут нежные капилляры, оставляя уродливые, кровоточащие следы.       Василиса вжимает наушники глубже. Впечатывается в продавленный диван — тоже оставшийся от предыдущих владельцев. Пытается сбежать от скрежета часов. От многоголосья столицы. От самой себя, в конце концов. Москва давит бетоном, гудит чужими голосами, пахнет бензином и отчаянием. В Питере пахло водой и свободой. Детством. Дешевыми барбарисками, которые они с Тихоном поглощали прямо с микроскопическими кусочками обертки, цепляющимися за малиново-алые кругляши мёртвой хваткой. В родном городе пахло булочками из столовой, химозным лимонадом и первыми выкуренными сигаретами. Где-то там, за разукрашенным неприличными словами и картинками гаражом, с Тихоном на шухере и неприятным, царапающим чувством где-то в глотке.       Animal ДжаZ заунывно надрываются в ушах про три полоски, лето и порезанные джинсы. За стеной комнаты так же заунывно надрывается Тихон, почему-то возомнивший себя новым Меладзе. От вокальных исхищрений брата не спасают даже наушники. За новыми девчонка все никак не может вырваться, все время что-то мешает, а старые постоянно приходится крутить и зажимать хлипкие провода и так, и эдак, чтобы выбить хоть какое-то мелодичное подобие звука.       Вой брата на мгновение затихает, но Василиса знает близнеца, как облупленного. Если он заткнулся — это не повод спокойно выдохнуть. Тихон сто процентов что-то задумал и попытается втянуть за собой сестру. Девчонка отбрасывает наушники на тумбочку и прислушивается. Проходит меньше десяти секунд, дверь скрипит и на пороге комнаты объявляется этот рыжеволосый вихрь.       — Красиииииво ты вошла в мою грешную жизнь, — Тихон вновь переключается на режим музыкальной паузы, буквально подлетает к Васиной кровати, нелепо пританцовывая. Одной рукой сгребает в объятия: крепкие-крепкие и душистые, словно тёплый, ароматный май, другой — трясёт перед лицом. В пальцах брата две пачки кириешек из ларька. Таких, о которые они очень любили ломать зубы в детстве. — Красиво ты ушла из неё, — брат уже абсолютно спокойно не поёт, а чеканит сухим, дикторским голосом ведущего новостей.       Взгляд Тихона скользит по бледному, осунувшемуся лицу. Зелень некогда вызывающе-ярких, насмешливых глаз сестры поблёкла за тусклой поволокой безразличия. Он ещё в силах выскребсти из залежей воспоминаний громкий, рассыпчатый смех «мелкой». Её нелепые, детские обзывательства и подколы. Выцветшее, пергаментное подобие его «Васька» валяется в кровати сестры, в её вещах, с её лицом и россыпью рыжих волос, которые Тихон любил заплетать в кривые косички, когда они были совсем шпаной.       — Ну, ты чего тут разлеглась, царевна-лягушка? Ква-ква? — глаза брата — два зеленовато-лазурных пятнышка. Яркие и красивые, как глазурь на праздничном торте. Голос мягкий, обволакивающий. Тревожная нотка сквозит где-то за броней из напускного безразличия, но Василиса знает, что за ад творится на душе у близнеца. В этом, кстати, тоже виновата лишь она.        — Чего тебе, рыжий-бесстыжий? — вопросом на вопрос вяло отзывается девчонка.        — От рыжей-бесстыжей и слышу.        У Тихона наивная уверенность: если сестра отвечает вполне миролюбиво, а не посылает нахуй, не выпутывается из объятий и не отворачивается к стене — это определенно хороший знак.       Василиса смотрит на брата исподлобья. Он, как всегда, пытается казаться беззаботным и веселым, но она видит, как дрожат его руки, как измученно блестят глаза. Становится противно от собственной слабости, от того, что не может вынырнуть из этой пучины самобичевания и ненависти, заставляя страдать не только саму себя, но и Тишку. «Грязь», — снова всплывает в памяти это слово. Она чувствует себя измазанной в этой грязи с головы до ног.       — Ты хоть дышишь там? — мальчишка тыкает ее в бок. — Пожуй что-нибудь, Вась. Вот, хотя бы кириешки. Ну серьезно. Предки со дня на день разводятся, в их планы явно не входит стругать мне новую сестру, а если ты умрешь голодной смертью, я сам кони двину от скуки.       — Пф, прямо-таки двинешь? — фыркает Василиса, шмыгая носом. — Когда мы жили в одной комнате, ты пытался подушкой меня задушить, чтобы забрать мою половину.       — Мне было шесть лет, до пенсии мне будешь напоминать?       — Если доживем с тобой до пенсии — то да, даже не сомневайся.       — Пойдем хоть погуляем, а? — устало переводит тему. — Васёк, хватит киснуть! Лето кончается, ну! Скоро в школу. Прикинь, если в нашем лицее были дебил на дебиле, дебилом погоняет, думаешь, в московской «мбоушке» нас ждёт интеллигенция? Надо морально готовиться, а не пытаться врасти в кровать. Помнишь, как раньше круто было? Ты втягиваешь нас в заварушки, я хлопаю своими прекрасными, невинными глазками и все нам сходит с рук. Короче, идеальный симбиоз для покорения столицы. Или хотя бы ближайшей булочной.       Тихон замолкает, выжидающе глядя на Василису. Он чувствует, как легкая паутинка сомнения змеится по скорлупе сестринского отчуждения и равнодушия. Чем же ещё её добить?       — Я даже уже облюбовал одну, там пирожки с картошкой — просто бомба, а продавщица — прямо Афродита, только в фартуке. Ну Васёк, пойдем, а? — Тихон осторожно берет ее ладонь в свою. — Развеемся, подышим свежим воздухом.       Василиса медленно приподнимается на локтях, отлепляя тело от нагретой кровати. Внутри что-то на мгновение неуверенно шевелится. Слезы подступают к горлу. Она сглатывает их, боясь окончательно расклеиться. В глазах Тихона столько надежды, что сопротивляться больше нет сил.       — Ладно, уговорил. Только если Афродита в фартуке угостит меня пирожком за красивые глаза.       — Даже если не угостит, я скуплю тебе хоть весь прилавок, окей? — мальчишеская рука, до этого согревающая холодные пальцы сестры, в деловом жесте потянулась в её сторону, в ожидание крепкого рукопожатия.       — Забились, — вздыхает Василиса, сцепляя их ладони. — Свали, я переоденусь и пойдем.       Через пятнадцать минут они уже вываливаются из подъезда. Конец августа решает извиниться за затяжные дожди порцией палящего солнца. Василиса недовольно жмурится, но все же плетется за братом. Тихон распахивает дверь булочной и их тут же окатывает прохладой кондиционера и ароматом свежей выпечки. Афродитой в фартуке оказывается возрастная женщина с пышными формами, доброй улыбкой и золотым зубом.                          Мальчишка с порога атакует продавщицу комплиментами и рассказами о несчастной сестре, которая скучает по покойной бабушке и её пирожкам с картошкой. Вася молча наблюдает за братом и уголки ее губ невольно ползут вверх.

//

             Василиса затягивается медленно и дым, терпкий и горький, наполняет легкие. Он обжигает глотку, но, как не парадоксально, это саднящая, уже привычная боль, немного успокаивает нервы. Пепел осыпается на асфальт — белёсые хлопья мёртвой плоти. Тихон рядом, под боком, на том же раскаленном бордюре, что и сама Васька. Щурится на солнце, ковыряет заусенцы — привычка с детства.       — Жарко, — выдает очевидную мысль юноша. Косится на сестру. Пытается проанализировать, выцепить из её выражения лица хоть что-то, что могло бы ему понять, что творится у нее на душе. Волосы — кровь на снегу, рваные потеки ржавчины, осенние подгнивающие листья — собраны в небрежный пучок, открывающий шею и задумчивое, бледное лицо.       — Пиздецки, Тиш, — фыркает Вася, стряхивая пепел в сторону, кое-как поборов желание высказать брату то, что выйти на улицу в такую жару — именно его идея. Она и так, как последняя тварь, слишком часто на нем срывается. Особенно после переезда в Москву. Родители по разным городам, дистанционно увлечены таким изумительным процессом, как развод, все худо-бедные приятели остались в Питере да и не особо выражали желание поддерживать общение и дальше, хотя прошло всего две недели.       Один Тихон, как верный цепной пёс, не желает мириться с тем, во что превращается его сестра. Крутится вокруг неё, поёт свои идиотские песни, притаскивает куцые букеты цветов, нагло содранных с клумб несчастных бабулечек, бегает за сухариками и сигаретами, от дыма которых каждый раз кашляет и задыхается.       Вася медленно вздыхает и даже хочет положить голову на плечо брата, как раньше, в далеком детстве, но все её нехитрые планы рушит потрепанный футбольный мячик, летящий в их сторону со скоростью света. Сигарета пала смертью храбрых — жалким обрубком на раскалённом асфальте. Мяч ловко выбивает её из рук, чудом не задевая головы и лица близнецов.       — Вот вам бабушка и Юрьев день, — невпопад фыркает Тихон, но немного виновато, будто это он лишает сестру последней сигареты.       В девичьей груди закипает давно забытое, но, оказывается, такое целительное чувство. Злость. Яркая, ослепительная, густая, как патока, как дёготь или карамель. Она поднимается из залежей нутра, разгоняет по крови крошечные разряды тока. Сменяет уныние и апатичность последних полутора лет. Тихон замечает мгновенные перемены в лице сестры и взволнованно хватает за рукав толстовки.       — Ну-ка, мать, села и выдохнула, — он находит под тканью тонкое запястье и сжимает крепко-крепко. — Я куплю тебе завтра сигарет, сегодня уже не успеем, le maman скоро с работы припрется.       — Отпусти меня, Тихон, я сейчас этим умникам мяч в задницу засуну! — Васька бьется в железной хватке, как полудохлый воробушек, на языке, сладко и медово-приторно, крутится вся нецензурщина мира, которую она так желает обрушить на незадавшихся футболистов. Хочется выплюнуть слова, выжигающие десна и щёки изнутри, но даже тут Волкова терпит неудачу.       Тихон — убийственно-спокойная глыба, играючи держит её за руку, посмеиваясь. А она, забившая на нормальную еду в последние пару месяцев, трещит тощим телом, готовая развалиться прямо у этого несчастного бордюра. Да и вместо хамоватого сверстника с замашками быдла за мячом прибегает умильный мальчуган. Лет восьми-девяти, наверное. Глаза — два блестящих, до ужаса виноватых «простите» в обрамление длинных ресничек.       — Ой, я не… — пищит он, как уличный котенок, готовый к пинку брезгливого прохожего. — Извини-ите пожалуйста!       Василиса бессильно выдыхает. Перестает биться и вырываться, растеряв весь боевой запал и желание сцепиться с кем-то в словесной баталии. Махнув рукой, раздосадованно и резко, она опускается обратно на бордюр и все-таки кладет голову на братское плечо. Тихон дергается от удивления, запрещает улыбке вырисовываться на непослушных губах, но ничего не может с собой поделать. После того, что произошло в Питере, Василиса почти всегда избегает любого проявления тактильности. Даже когда они просто сталкиваются в коридоре, опаздывая на уроки или ещё куда-нибудь, она шипит на него рассерженной кошкой и сторонится к стене, испуганно, загнанно. В такие мгновения Тихон чувствует себя как никогда паршиво. Назойливый, обвиняющий голосок скрипит в ушной раковине, напоминая заевшую пластинку: «Это ты виноват… ты виноват… ты виноват…».             — Бог простит, дружок, — устало шипит Волкова на плече у брата. — Тебя зовут то хоть как, горе-Месси? — безучастно интересуется она.       — Не, я буду как Роналду, — поняв, что орать на него не будут, мальчишка гордо расправляет худощавые плечики и задирает нос-кнопку. — Федя я. Исаев.       Благодарность к неумелому футболисту — Феде Исаеву, бултыхается внутри Тихона апельсиновой шипучкой и ментоловой жвачкой с серебристыми звездочками из перехода. На секунду, лишь на секунду, но все же, к нему возвращается его любимая, когда-то доставучая и вредная сестра. Жмется нагретой солнцем головой к плечу. Щекочет шею выбившимися из резинки волосами, пропахшими сигаретным дымом, цитрусовыми духами и сладковатым шампунем.       — Эх ты, Роналду, — посмеивается Тихон, качая кудрявой головой. — Пирожок хочешь? Он правда остыл по-любому, но все равно вкусный. С джемом. О, и с картошкой еще остался, вроде бы. Если Васька все не схомячила.       Васька на реплику брата отзывается вялым бурчанием и тычком в области ребер. Тихон театрально корчится от боли, но улыбка так и не хочет соскальзывать с лица. Рукой он нашаривает в рюкзаке пакет с выпечкой и протягивает Федьке. Мальчик смотрит недоверчивым зверьком, словно не привык к таким жестам доброй воли.       — Да бери ты, боже. Неотравленные. Мы не маньяки какие-нибудь, малой, — заверяет его юноша и показывает за спину. — Вот в этом доме живем. Только в последнем подъезде.       — Правда можно? — все ещё неуверенно щебечет Федя, руки осторожно тянутся к пакету.       — Нужно. Мы все равно объелись. До квартиры бы еще дойти, не лопнуть.       Мальчишка благодарно хватает пакет и садится чуть поодаль близнецов. Сегодняшний день вырисовывается детским паззлом. Ярким, кричащим, с пестрыми детальками и мультяшной картинкой. С ароматом выпечки, пыли, взбивавшей воздух из-под колес проезжающих машин, отцветающих деревьев. Голос Федьки трещит погремушкой, но не назойливо почему-то, а по-родному. Василиса вспоминает, как лет в двенадцать они с Тишкой уговаривали родителей родить им братика или сестренку. Клялись, что никогда больше не будут собачиться по мелочам, будут делать все-все уроки сразу после школы и мыть за собой посуду. Сначала родители посмеивались, отшучивались, а потом и вовсе их брак начал давать трещину. Долгие четыре года злость и неприязнь друг другу копилась в этих людях обжигающей массой, и только пару месяцев назад они решили, что развод их единственный выход. Так что, ни о братиках, ни о сестренках речи и быть не может. А Федька этот забавный. Трещит быстро-быстро, словно боится что-то забыть. Засыпает их вопросами, не дожидаясь ответа, начинает рассказывать какие-то свои истории и опять расспрашивать о чем-то близнецов. Тихон с восхищением наблюдает, как сестра немного оттаивает в компании малого, под натиском его нескончаемого «что? где? когда?». Отвечает на вопросы, внимательно выслушивает нелепые детские истории, пару раз даже выдает из себя вялое, кривое, но все же подобие улыбки.       — Федька, блять! Ты че к людям прицепился?       От этого режущего, хриплого крика вздрагивают все трое. Близнецы — от неожиданности, сам Федька в предчувствие нагоняя от старшего брата. Волковы переглядываются и пожимают плечами. Обладатель голоса появляется перед ними минуты через две. Высокий и худощавый. Похожий на визгливо натянутую струну скрипки, на которой Василису заставляли учиться играть все детство. На оголенный нерв. Угловатый и острый, едкий, как дешевый алкогольный коктейль из тех самых ларьков, где из-под полы продавали даже малолеткам.       — Мать тебя на площадке не увидела, все мозги мне чайной ложкой выжрала. Чего ты тут ошиваешься? — лязг битого стекла, а не голос, ей-богу. Замечает пакет с недоеденной выпечкой в руках младшего и хмурится. Хватает его за тонкие плечи и встряхивает, как плюшевого медвежонка. — Ты чё, Федька, не догнал, что у чужих брать нельзя? Мне сколько ещё талдычить?       — Вадим, ну прости! — Федька верещит с точно такой же интонацией, с которой извинялся за мяч. — Они не незнакомцы. Это Вася и Тихон! Помнишь, я говорил? Они в наш дом переехали две недели назад, я видел, рассказывал, а ты меня не слушал! — на этот раз уже голос младшего сквозит обиженным укором. — Как всегда, короче.       Не сказать, что Исаеву-старшему становится жутко стыдно, но от обвиняющего тона брата он на секунду теряется, затем отмахивается, как от назойливой мухи.       — Зато кто тебе велик починил, мелкота неблагодарная? Вот и хрена с два я тебе еще хоть раз помогу.       Волковы наблюдают за семейной перепалкой с интересом, умело прикинувшись безликой декорацией, стараясь не вмешиваться в братские разборки. Василиса бесстыдно изучает Вадима глазами, пытаясь вспомнить, где же она могла видеть эти сухие, заостренные черты раньше. Из залежей памяти, увы, не получается выцарапать ничего дельного. Чувство дежавю и чего-то далекого бьют разрядами электричества вдоль позвоночника и ребер, стоит ей взглянуть в два уставших, серо-голубых осколка глаз. Она пытается ухватить крупицы воспоминаний за хвост, но терпит неудачу. Пока девчонка тонет в мыслях, Тихон решает заговорить.       — Да ты не кипятись, окей? Это просто пирожки, а не пульт от ядерки. И вообще, мы что похожи на дуэт Спесивцева и Чикатило?       Вадим ухмыляется чему-то своему, личному. Отсылает мелкого домой, пробормотав что-то про предков. Когда тот, раздосадованный и обиженный, скрывается за дверью, сканирует близнецов взглядом с ног до головы, оценивая. В глазах читается что-то вроде «понаехали тут», хоть и без злобы, больше с налетом какой-то скупой усталости. Задерживается на Василисе. Странная девчонка, думает он. Рыжая-прерыжая, как Олька Будилова, аж глаза слепит. Но на этом сходства кончаются. Одноклассница простая, как пять копеек. Эдакая приторная, леденцовая девочка-хохотушка. Глаза — блестяшки от ёлочных игрушек и легкомысленная синева. Кудри, ворох ярких заколок, духи, тянущиеся конфетным шлейфом по школьным коридорам. Будилова в их школе местная звезда, мечта всех пацанов начиная с класса седьмого и заканчивая выпускниками.       В Василисе, «пиздец, ну и имечко», всё было иным. Глаза пялятся без тени кокетства, с усталым, обессиленным вызовом. Два потухших пятна в ореоле синяков. Рыжие волосы вспыхивают на солнце ржаво-бензиновым маревом, пушатся и назойливо выбиваются из пучка. Кожа такая прозрачно-бледная, как у тех девчонок, которые окончательно забивают на социум и безвылазно сидят дома, за компом. Веснушки рассыпаны по лицу небрежными каплями ржавчины.       «Ну и поганка», — мелькает в голове. Однако, что-то в этой поганке притягивает взгляд, как магнитом. Вадим, как и любой мальчишка из его окружения, привык делить девчонок на две категории: «вдул бы\не вдул бы». Будиловой бы точно вдул, не будь она такой язвительной недотрогой, набивающей себе цену. Замухрышке Носовой… Может быть тоже, была б она не такой «пришибленной». Шишковой точно нет, не в его вкусе. Харитонова — глянцевая копирка Будиловой, но не такая яркая и эффектная. На нее тоже в штанах ничего не дергается.       А эта, как там её… Василиса… к великому удивлению Вадима, не подходит не под одну из категорий. Девчонка — как старая пластинка «Кино» или «Король и шут», найденная на пыльном чердаке, в деревне у бабки: вроде бы и потрепанная, а вроде и цепляет чем-то. Как выцветшая фотография из семейного альбома, как чей-то замыленный лик с обшарпанной иконы, как запах пыли и духов «Красная Москва». Специфический экземпляр на фоне всех знакомых ему девочек. Поняв, что пялится на новую соседку непозволительно долго, Исаев прокашливается и фыркает в сторону её брата.       — Спесивцев и Чикатило, говоришь? — усмехается, руки сует в карманы полинявших джинсов. — Это чет из «Следствие вели»? Ну ты и вспомнил конечно. Да не, — Исаев вздыхает. В голосе струится усталость человека, взвалившегося на себя непосильную ношу. — Я за Федьку просто переживаю. Отцу на него насрать, мать крутится, как белка в колесе. За него только я заступиться могу. А он доверчивый, блин, как котенок бездомный. Хорошо, что он в вас мячом зарядил, — осекается на секунду, — ну, то-есть, не так уж и хорошо, но вы поняли. Ему нарваться на каких-нибудь отморозков — как нефиг делать.       — Да ладно, я понимаю, не оправдывайся, — отмахивается Тихон. Васька все еще жмется к его плечу, утянутая в пучину мыслей, отстраненная, но живая.       Вадим кивает, отлаженным движением достает из кармана пачку сигарет и со смешком на губах ловит взгляд девчонки, мгновенно встрепенувшийся от знакомого шуршания. Молча протягивает пачку.       — Последняя, — раздосадованно встряхивает головой Вася. — Обойдусь, до завтра потерплю.       Вадим щёлкает по пачке пальцем, умело выбивая сигарету, подловив её зубами. Чиркает зажигалкой, самой дешевой, из ближайшего ларька и делает короткую затяжку, затем тянет руку к Волковой.       — Ну че, делим? — его губы растягиваются в ухмылке. — Или ты из этих?.. Из брезгливых?       — И не надейся, — девчонка слабо морщится в ответ. — Спасибо.              Василиса благодарно перехватывает сигарету, затягиваясь. Тихон улыбается чему-то своему, видимо, чувствую себя зрителем в кинотеатре. Не комментирует и на том спасибо. А солнце, не смотря на близящийся вечер, распаляется сильнее, выжигая из них всё, кроме этого момента — грязного, липкого, живого.