украденный рассвет

заброшенный рынок на окраине города приветствует сакую тихим шелестом и запахом резины от брошенных хозяевами прилавок тентов и сгнившего дерева наскоро сколоченных ящиков, в которых когда-то оставили так никем и не купленные фрукты, уже давно выпустившие все свои соки и съёжившиеся под сухостью своих заплесневелых кожурок. дорога к старому заросшему ручью пролегает через лесополосу, в которой городские жители когда-то протоптали тропинку к мосту, чтобы ходить на тогда ещё процветающий городской рынок, где часто проходили ярмарки и фестивали, приезжали гости из окрестных городов и торговали самыми разными товарами от фирменных самоваров и фарфоровых сервизов ручной работы до домашней выпечки и меховых ковров. но, вскоре люди, жившие на окраине, получили жильё в новых домах взамен обветшалых избушек с покосившимися заборами и крошащимся фундаментом, а в городе на пустующей площади построили новый рынок, до которого было гораздо удобнее добираться, и старый постепенно покинули все торговцы и лавочники, променяв рукотворные деревянные прилавки и самодельные столы и тенты на одинаковые ряды железных коробок и яркие вывески из соседней типографии. сакую пугает эта пустота когда-то живого, а теперь покинутого места, которая кажется ему похожей на самую настоящую смерть одушевлённого существа, но, при этом, он почему-то чувствует какую-то родственность с этой заброшенной и захламлённой площадью, словно она — это некое отражение его души, в которой тоже остался лишь мусор и смутное ощущение давнего чужого присутствия, которое не оставило за собой ничего, кроме неприятной горечи и скорее обременяющими своей счастливой непринуждённостью воспоминаний. по заросшим буйной травой бетонным плитам идти приходится осторожно, чтобы не распороть подошву старых кед об осколки разбитых стеклянных бутылок. сакуя придерживает широкие штанины джинсов, чтобы ненароком не зацепиться ими за торчащие отовсюду ржавые штыри, и тревожно озирается, непроизвольно всматриваясь в заброшенную местность вокруг площади. ощущение, что за ним кто-то наблюдает, когтистыми лапами медленно, но целеустремлённо берёт в плен сердце, бешено бьющееся в груди из-за страха перед неизведанным. на одном из пустующих деревянных прилавков сакуя замечает поблёскивающий в солнечных лучах маленький предмет и, окрылённый внезапной слабой надеждой, бросается к шаткой конструкции, забыв обо всех предосторожностях. но предмет оказывается не пуговицей и даже не монеткой, а всего лишь головкой ключа, очевидно, сломанного ещё в бытность рынка живым и забытого здесь за ненадобностью. надежда в глазах сакуи потухает вместе с исчезновением за облаком солнечного луча, и головка от ключа уже не кажется такой светящейся и волшебной, как издалека. зато сакуе ничего не сваливается на голову, только старая шишка с хрустом ломается под ногами, а за ларьком, где остался сломанный ключ на прилавке, он вдруг замечает ещё одну тропинку, вытоптанную прямо поверх травы между деревьями рощицы, и вновь хватается за ускользающую нить шанса найти ответы, ступая на неё и сразу промачивая кеды в невысохшей в тени крон росе. тропинка выводит сакую на ещё одну заброшенную площадь. но, в отличие от рыночной, эта площадь совсем небольшая и почти чистая, если не считать всё те же старые бетонные плиты, зарастающие сорняками со всех краёв, а изрядную её часть занимает здание, на вид довольно ветхое, но крепко стоящее на земле, в котором сакуя с удивлением узнаёт планетарий, в который он с детства мечтал попасть, но так и не дождался этого момента, потому что планетарий закрылся, ещё когда сам сакуя учился в начальной школе. тревога, так крепко державшая его сердце всё время пути из города, вдруг отхлынула, словно вода в море после того, как суперлуние, наконец, кончилось, и притяжение от земного спутника прекратилось, и сакуя понял, что ответы ждут его внутри. старая деревянная дверь сама открывается, здороваясь с ним тихим дружелюбным скрипом ржавчины. сакуя минует темноту короткого коридора и входит в просторное помещение планетария. изнутри он кажется ему больше похожим на обычную неприбранную комнату с куполом вместо потолка. везде валяются ящики из-под фруктов и пустые картонные коробки, на полу расстелены вязанные коврики и валяются сухие осенние листья, которые хрустят под ногами, пока сакуя пробирается через груды всего этого к единственному источнику света в помещении. источником этим оказывается люстра, висящая в небольшом углублении в окружении разномастных ловцов солнца, разбрасывающих свет ламп по стенам и потолку причудливыми узорами, над большим письменным столом, по которому разбросаны клочки бумаги, фантики и пустые бутылки из-под воды, и перед которым, местами преграждая преломлённым лучам света путь, висит, покачиваясь, цветастый гамак, в котором явственно прочерчивается силуэт лежащего в нём человека. сакуя осторожно приближается к гамаку и сталкивается со взглядом больших янтарно-карих глаз. незнакомец, чьи глаза застают сакую врасплох и заставляют его впасть в ступор на несколько невозможно длинных секунд, оказывается таким же нескладным подростком, как сам сакуя, разве что ещё более щуплым, почти прозрачным, с растрёпанными волосами, которые в бликах света кажутся медно-пятнистыми. пока сакуя ещё постепенно выходит из ступора, незнакомец уже оценивает ситуацию и расплывается в беззаботной улыбке. улыбка оживляет его, как вдруг разразившийся приветливыми потрескиваниями горящих поленьев камин в пустующем доме, — он вдруг словно сам начинает светиться изнутри и сразу становятся видны все до этого незаметные детали: цветастые браслеты на тонких запястьях, ямочки на щеках, вплетённые в волосы бусины и фенечки, подвеска с оберегом на шее поверх потрёпанной временем и постоянными стирками футболки, лиловые и зелёные мелкие синяки на плечах и локтях, а ещё… сакуя вновь застывает, не успев окончательно опомниться. рядом с незнакомцем, касаясь его волос плавниками, проплывает по воздуху полупрозрачный сом, приближается к сакуе, на миг застывает перед ним, задевает усом его плечо, а потом вдруг резко разворачивается и стремительно взмывает вверх по лестнице в отдалённом углу, резво мотая блестящим призрачным хвостом. незнакомец почему-то выглядит так, словно сейчас взорвётся от самого чистого и искреннего детского восторга. он вскакивает, вываливаясь из гамака и обнажая перед взглядом сакуи свои потёртые шорты, колени в синяках и царапинах, носки разной длины и цвета и старые кеды с отклеиващимися подошвами, и вприпрыжку подбегает к нему, сияя глазами. — он тебя узнал! то, как этот паренёк, оказавшийся чуть ниже сакуи, запросто обратился к нему на «ты» без приветствий и попытки познакомиться, выбивает из памяти сакуи все заготовленные фразы и выражения лица, которыми он собирался воздействовать на вора его надежды, поэтому он продолжает стоять, замерев, и лишь в замешательстве открывает и закрывает рот, силясь выдавить из горла хоть какие-то членораздельные звуки. — что это вообще было? — наконец, спрашивает он. — тревожный сом. это ты его создал, когда пришёл сюда и переживал. с одной стороны, здорово, что твой сом оказался таким ярким, что ты смог его сразу увидеть, и таким плотным, что даже узнал тебя, но такие тревожные рыбы получаются только из самых сильных и тёмных тревог. мне вот особенно не о чем переживать, поэтому мои тревожные рыбы видны только в полной темноте и совсем бестолковые. сакуя вслушивается в звонкий, но мягкий голос паренька, силясь осознать всё, что он говорит, но только больше путается в туманных объяснениях. чужие янтарные глаза завораживают его своей чистотой и открытостью, а тембр обволакивает воздух вокруг и проникает вместе с ним в лёгкие, словно запах благовоний и старых бабушкиных мешочков с засушенной лавандой, которые она всегда прятала под наволочки для хорошего сна. единственное, что до сих пор удерживает сакую в сознании, — воспоминание о потерянных пуговицах, за которыми он и явился сюда, и которые ему срочно нужно вернуть во что бы то ни стало. — объявление… на вокзале… ты… пуговицы… где…? — сакуя с трудом выговаривает слова, надеясь, что собеседник поймёт, о чём речь, и закашливается, хрипя и давясь собственными путанными мыслями. — пуговицы… а, такие в мешочке на завязочках? очень красивые, кстати. правда, цвет через шар почти не видно, но… — они у тебя?! — сакуя почти вскрикивает не то ошарашенно, не то торжествующе, прерывая размышления незнакомца. задумчивое выражение на лице парня сменяется несколько удивлённым. — ты злишься. почему? — значит, это ты их украл! — всё ещё хриплый голос сакуи уже звучит гораздо увереннее, но реакция незнакомца всё ещё сбивает его с толку, поэтому взгляд у него слегка растерянный. — я никогда не беру чужое, — незнакомец, кажется, обижается на такое обвинение и даже слегка хмурится, — это не я. во всём виновато солнце. — что? — окончательно переставший что либо понимать сакуя с приоткрытым от смеси разных эмоций ртом смотрит на этого странного парня, несущего какой-то несусветный бред с таким серьёзным лицом. — это солнце украло твои пуговицы. это всё его проделки, — незнакомец продолжает гнуть свою линию совершенно невозмутимо, словно все его слова — истина в последней инстанции. — разве это вообще возможно?.. — сакуя задаёт этот бессмысленный вопрос скорее от безысходности, чем из реального желания узнать, но незнакомец внезапно отвечает положительно. — конечно. пойдём, я покажу, где они, твои пуговицы. и много всего другого. солнце жадное. оно не только тебя обокрало. и он без всяких церемоний берёт сакую за руку, уводя его в глубину помещения в сторону противоположной стены, где стоит большой открытый шкаф с полочками. с одной из полок незнакомец выуживает большую коробку, в которой сакуя видит много тёмных стеклянных шаров, уложенных в отдельные листы старых газет. — где же были те пуговицы… — житель планетария быстро, но осторожно достаёт поочерёдно то один, то другой шар, вглядывается в них, прищуриваясь, и бережно возвращает каждый в свою газетную обёртку. наконец, он находит нужный и протягивает его сакуе вместе с мешочком на завязках, в котором сакуя узнаёт тот самый мешочек, из которого ради пуговиц вытряхнул всю засушенную бабушкой лаванду. — вот! смотри внимательно, они точно там! видишь, я даже мешочек сохранил. сначала темнота внутри странного шара, помещающегося как раз в ладонь сакуи, не поддаётся его внимательному взгляду и продолжает скрывать то, что внутри, как самое настоящее живое существо, но потом всё же смягчается и расступается, проявляя то, что пряталось за ней. сакуя присматривается, почти прижимаясь к шару носом, и видит, что внутри холодного стекла явно вырисовываются четыре округлых силуэта: две большие плоские пуговицы — чёрная и деревянная — с четырьмя отверстиями, одна перламутровая поменьше с двумя отверстиями и одна в виде жемчужины с колечком. в шаре и правда почти невозможно различить цвет, но сакуя отлично помнит все эти пуговицы, ради которых он прогуливал школу, рыская по заброшкам, паркам и улицам города, но в итоге находил их только когда сдавался и пытался жить так, словно никакой затеи со сбором на билет никогда и не было. сакуя судорожно роется во внутреннем кармане рюкзака свободной рукой, неловко свесив его на одно плечо, а потом, найдя, наконец, последнюю пуговицу, кладёт её на ладонь, подносит к шару и смотрит так, словно ожидает, что сейчас случится чудо и вместо холода стекла его кожа ощутит привычную текстуру четырёх пуговиц, которые он раньше часто складывал вот так на ладонь и перебирал в пальцах, мысленно заговаривая себя на успешные поиски последней, когда эти поиски слишком уж затянулись. но чуда не происходит. последняя, самая яркая и красивая пуговица — металлическая на колечке, блестящая и выкрашенная в травянисто-зелёный с внешней стороны с выгравированным на ней силуэтом льва, который приятно щекочет кожу, когда проводишь по нему подушечкой пальца, — так и лежит на ладони одна. сакуя непонимающе поднимает глаза на незнакомца, всё это время внимательно наблюдал за его действиями, но он лишь пожимает плечами. — таких чудес не бывает. — а если разбить шар? — сакуя, осенённый таким простым решением проблемы, уже почти замахивается рукой с шаром, но незнакомец протестующе мотает головой и хватает его за запястье обеими руками. — ни в коем случае!!! сейчас ты только потеряешь свои пуговицы и выпустишь тьму. тьма в шаре — твоя, и она сразу вернётся к тебе. — но мне нужны мои пуговицы! — отчаяние в дрожащем голосе сакуи не оставляет сомнений в том, как решительно он настроен. — успокойся, мы их достанем. я знаю, что надо делать.