Смерть – понятие для живых

Когда ты спрыгнул с обрыва, я не думал, что отнесусь к твоей смерти серьëзно. Меня не притягивала роль страдальца, потерявшего лучшего друга, а в перспективе и любовника: я не сомневался, что наши взаимоотношения были близки к этой стадии. Но вопреки установкам своего сознания, я всë равно вытянул руку в попытке тебя спасти. Доля секунды разрушила всë моë существо. Когда ФБР во главе с Джеком Кроуфордом наконец добралось к этому чëртовому дому, я всë равно не смог сдержать слëз. Это был первый раз, когда я по-настоящему разрыдался. И, к моему сожалению, далеко не последний. На уговоры детективов рассказать о случившемся я не соглашался, в качестве ответа выдавая лишь молчание во впалых глазах. Да, я перестал спать от слова совсем. Тюремные врачи предупреждали, что ничем хорошим мой способ «пережить» потерю, как они это называли, не кончится. Но они не были правы в своих суждениях на начальной стадии–формулировке моего состояния. Я не переживал потерю, я жил в моменте этой самой потери. Воспоминания то и дело прокручивались перед глазами, вызывая тихий скулëж и всхлипы сухого горла. Чувство вины за твою смерть я ощущал явственне, чем собственное тело. Сердцебиение в моей груди казалось нереальным по сравнению с осознанием моей непростительной ошибки. Раньше я считал, что вспять можно обратить всë, даже смерть. Теперь же я в полной мере прочувствовал, что разрушил бы и воссоздал заново всю вселенную только ради твоих глаз, в которых виднелась тихая гавань. Я тонул в их синеве сильнее с каждым сеансом, с каждым мимолëтным касанием твоего тела. Вместе с этим я прекрасно понимал, что не смогу вернуть тебя к жизни, но тусклая надежда до сих пор теплилась в моих глазах при разглядывании своего лица в отражении разбитого зеркала. Когда я видел твою мягкую улыбку, обращëнную ко мне, я обрекал себя на смерть, привыкая к такой необычной для моей жизни атмосфере уюта и тепла. Ты стал моей семьëй так же быстро, как и вышел из неë, вновь оставляя меня одного. С момента моей поимки этот трюк вошëл у тебя в привычку, Уилл. Я и представить не мог, что так размякну, прежде всегда холодный и бесчувственный Ганнибал сейчас больше походил на своих жертв: окровавленное мясо. Единственным различием был лишь способ приготовления– меня приговорили к казни посредством электрического стула. Жареное никогда не было приоритетом моего рациона, к этому я приучил и тебя. Будь ты жив, я надеюсь, ты бы остановил их, подсказывая более гумманный способ не менее эффектной подачи блюда. Будь ты жив, я не стал бы так над тобой издеваться, зная, к чему это приведëт. Будь ты жив, я бы лично забрал твою жизнь, зацеловывая каждый миллиметр твоего тела до смерти. Будь ты жив, Уилл, я свозил бы тебя во Флоренцию. Но ты не был. Единственным физическим доказательством твоего ещë недавнего существования в этом мире–мраморное надробье в отдалëнной части кладбища Вульф Трэп. Джек Кроуфорд прекрасно отыграл роль скорбящего, огроменные букеты алых роз на твоей могиле были как раз от него. Сколько сотен долларов он на них потратил? Сколько тысяч жизней я готов отдать взамен на твою единственную? Сколько я совершил оплошностей, пока водил тебя по грани, раз ты самостоятельно и на добровольной основе лишил себя жизни? Сколько слëз я пролил на эскизах с изображением тебя. Моя камера действительно стала напоминать храм поклонения древнегреческому Богу. Свет приглушëн, воздух спëрт запахом хрупкого графита.Куда ни глянь, везде твоë лицо, конечно, не такое прекрасное, каким оно представало передо мной в реальной жизни. Полагаю, даже Боттичелли не смог бы перенести твою красоту достаточно достоверно, при условии, что в арсенале он имел лучшие краски со всей Италии эпохи Возрождения. Я буквально помешался на рисунках с тобой. Это привело не только к хроническому недосыпу, но и быстрой потере массы тела. Как только передо мной выставляли тарелку с всегда одинаковой пресной едой заключëнного, я тихо вставал из-за стола, усаживаясь за новую работу, сюжет которой всегда был схож. Иногда мы стояли лицом к лицу, молча улыбаясь и довольствуясь компанией друг друга в окружении моего кабинета в Балтиморе, обставленного дорогой кожаной и деревянной мебелью. Я вспоминаю, как однажды ты выразил неприкрытое восхищение моему тонкому вкусу, что сейчас вызывало у меня лëгкий румянец на нездоровом лице и призывали к очередной нагрузке слëзные железы. Когда срок моего ожидания истëк, я был пробужен резким приказом собираться и следовать за надзирателем. Тëмный коридор тюрьмы ФБР не сулил еë обитателям ничего хорошего, так же, как и не сулил мне. Меня завели в крошечную комнату, мерзкий свет больно ударил в глаза, заставляя прищуриться. Пустое белое пространство нарушалось стулом посередине, провода свисали чëрными змеями до самого пола. Впервые за несколько недель меня вывели без смирительной рубашки, я удивился такой вежливости со стороны работников и, в особенности, со стороны Джека. Сопротивляться я не стал, да и не имел целей для дальнейшего существования в случае успешного побега. Вместе с тобой умер и я, а мой последний вдох сопровождался безрезультатным дëрганьем губ в попытке заполнить оглушающую тишину отрывком , услышанным мной много лет назад: Смерть–понятие для живых.