одну помаду тебе или две следующему?

             Антон, конечно же, в курсе о способности Арсения удивлять двадцать четыре на семь— она совершенно точно не знает границ. Однако то, что происходит сейчас, иначе, как "грёбаная вселенская катастрофа", не назовёшь.       Мокрый рот медленно насаживается на истекающий слюной и смазкой член, скользя по стволу горячими припухшими губами. Они такие соблазнительно натёртые от поступательных движений и так вызывающе пылают всеми оттенками красного, что голова идёт кругом. И Антон бы стойко перенёс сегодняшний минет, если бы не одно веское "но", а именно – ослепительно яркая коралловая помада, которая уже успела поплыть за контур и размазаться по коже вокруг, чем совершенно не испортила визуал, а лишь сильнее подчеркнула распахнутый сочный рот.       Несколькими минутами ранее, когда на пороге их спальни вырос Арсений, абсолютно голый и с накрашенными губами, бесстыже растянутыми в самодовольной фирменной улыбке, Антон только и смог, что застыть в немом шоке, вцепившись взглядом в оранжево-розовое нечто. Эти губы – слишком вульгарные и притягательные одновременно – так восхитительно выделялись на точёном бледном лице – словно наливное яблоко на тарелочке с голубой каёмочкой, – что всё остальное вокруг как-то разом растворилось, потеряв цвет, форму и всякий смысл. Антон – начисто обескураженный, не понимающий, что вообще чувствует и что ему со всей этой красотой делать – продолжил стоять истуканом и пялиться на румяный рот, при этом пребывая где-то на грани между жизнью и смертью. Он вдруг физически ощутил, как вся кровь организма резко отхлынула куда-то вниз, а об пустую черепную коробку начала биться навязчивая неугомонная мысль, подсвеченная яркой неоновой лентой – "брать и трахать, брать и трахать, брать и трахать!". Будто все инстинкты, которые спали мёртвым сном много лет, кто-то разом выкрутил на максимум, и теперь внутри Антона включился огромный кипящий котёл, готовый взорваться в любую минуту. Он глаза свои не видел в тот момент, но уверен, что по ним всё и так, считывалось без лишних слов – там осмысленного осталось ровно ноль, а всю радужку заполнило дикое и необузданное, превратившее мозг в туповатую вязкую желешку.       – Ну как? Тебе нравится? – Антон вздрагивает, обнаружив себя сидящем на краю кровати, со спущенными до колен спортивками и широко раздвинутыми ногами. Между бёдер взад-вперёд маячит тёмная макушка, а те самые блядские напомаженные губы ласкают его член, оставляя на гладкой коже слюняво-розовые дорожки.       Антон нервно сглатывает. Он и рад бы сказать, что ему замечательно, просто чудесно, как никогда волшебно и пиздецки красиво, да только все слова будто нарочно встали комом в пересохшем горле – ни туда, и ни сюда, – потому в ответ получается лишь промычать нечто кривое и нечленораздельное.       А Арсений и без слов всё понимает – улыбается под нос, стоя на коленях, и глядит из-под ресниц своих длинных так, как умеет только он – нагло и тягуче, хитро щурясь и хищно проглатывая чужие реакции и вздохи. И тут же, будто в противовес этому, совершенно покорно насаживается ртом на член, невинно вскидывая вверх и сводя вместе тонкие изогнутые полумесяцы-брови. И эти контрасты натуральным образом уничтожают. Переёбывают на раз-два да так, что Антон дышать забывает нормально, то и дело облизывая пересохшие губы. А пульсирующее возбуждение, крепко стянувшее низ живота в жаркий тугой узел, посылает такие сокрушительные волны по всему телу, что остаётся только удивляться, каким образом он умудряется до сих пор сдерживаться, не обкончав белёсым всё вокруг.       Как же ему чертовски это всё идёт – думает Антон, наблюдая, как скопившаяся в уголках накрашенных губ влага разбавляет помаду и растекается розовым вокруг. Арсений с хлюпающим звуком выпускает изо рта член, который звонким шлепком падает на живот, и круговыми движениями языка начинает жадно слизывать с лица мутноватую жидкость отовсюду, куда только может дотянуться, стараясь не пропустить ни одной драгоценной капли. После чего громко сглатывает, протяжно мычит и вновь ныряет вниз, захватывая губами блестящую головку, и продолжает усердно сосать, совершенно бесстыже постанывая и закатывая глаза.       Побойся бога! – хочет прокричать Антон, но вместо этого лишь заполошно дышит, теряясь в пространстве и ощущениях. Всё происходящее внизу выглядит так потрясающе-распутно, что смотреть на это становится просто невыносимо. И не смотреть – тоже.       Антона и так от Арсения этого невозможного ведёт без обеда и выходных, а тот, хитрец, будто и не замечает, что с ума сводит, накидывая сверху всё новые и новые причуды – то в душ ворвётся и отсосёт, как в последний раз, то в полном народа магазине зажмёт между прилавков, то лифт офисный остановит и без лишних слов на колени опустится, наплевав на то, что коллеги в кабинете только их и ждут. В общем и целом, никогда не знаешь, где и когда в следующий раз его прижмёт. А Антон...а что Антон? Наслаждается и ахуевает одновременно. Ведь сексуальность эта арсова неземная – которую не скрыть даже мешком мусорным на голове – насквозь прошибает и мурашит не по-детски даже когда он в одежде. А уж когда без неё – то хана приходит всему живому в радиусе десятка километров. А тут ещё и губы эти – натуральное оружие массового поражения. Они и без того невозможно-манящие, а с помадой этой так вообще – в самое сердце и кабздец. Видимо, Арсений хочет, чтобы Антона прямо здесь и сейчас на их шикарной двуспальной кровати инфаркт схватил. Что, судя по ощущениям, от правды не далеко ушло – в груди бухает так, что рёбра ходуном ходят, ещё чуть-чуть– и не выдержит моторчик, ей богу не выдержит и встанет (в плохом смысле этого слова). И тогда Антон точно получит премию Дарвина за самую глупую и в то же время самую сладкую смерть, какую только можно себе представить.       Он определенно не был готов к такому беспределу между своих ног – потому и реагирует сейчас так остро. Хотя, Арсений буквально на днях намекал, что готовит сюрприз, который, по его заверению, Антону должен ой как понравиться.       И Антон рассчитывал на что угодно, но точно не на вот это вот пропитанное грязью и похотью бесстыдство. Он не искушён экспериментами в сексе, не склонен к извращениям и чему-то эдакому. Даже к шлепкАм по попе до недавнего времени относился с настороженностью, что уж говорить про накрашенные яркой помадой губы – после такого его жизнь совершенно точно не будет прежней. И если бы сейчас на месте Арсения был кто угодно другой, Антон бы точно отказался принимать участие в подобном...кхм... перформансе. Но, всё дело в том, что Арсений – это вам не кто угодно. Он единственный, нужный и желанный. Он тот, кому Антон доверяет беспрекословно, и кто изо дня в день раздвигает его границы дозволенного, вытворяя с его телом и сознанием что-то странное и немыслимое – вот прям как сейчас. И внутри себя он уже давно принял следующую мысль, как аксиому – Арсению по отношению к нему можно многое. Если не сказать, что всё. И, да, этот прозорливый человек в очередной раз оказался прав – Антону действительно происходящее нравится. Если не сказать, что о-о-очень.       Антон неожиданно громко охает, когда Арсений берёт особенно глубоко, насаживаясь ртом до упора – слегка давится, кашляя и смаргивая слёзы, но продолжает удерживать член в горле. Красные глаза смотрят всё так же нахально снизу вверх, а Антон всё так же не может оторвать свои от разьёбаного рта, жадно впитывая происходящее и боясь упустить детали: как его член исчезает в красном и бесконечно-узком, от чего живот каждый раз прошибает мучительно-приятной судорогой; как сухая ладонь обхватывает влажную плоть, тут же подключаясь к ритмичному процессу дрочки; как отполированная головка ныряет за щеку, упираясь там в горячее и скользкое и этим вырывая из груди глухой протяжный стон; как широкий язык мажет звенящие яйца, а похабные губы смачно присасываются сверху, лаская и втягивая внутрь; как капли вязкой слюны собираются на замаранном помадой подбородке и падают на штаны и ковёр, тут же впитываясь в длинный светлый ворс.       Это настолько хорошо, что Антону плохо. Он уже не может всё это выносить, прекрасно понимая, что если продолжит смотреть – точно потеряет рассудок. А может... и хуй с ним, с рассудком этим? Пусть проваливает к чёртовой матери, сейчас вообще не до него. Антон дрожащими пальцами сильнее впивается в тёмные спутанные волосы и чувствует, как по телу херачит ток, а перед глазами мелькают мошки цвета новой арсовой помады.       Внизу пошло хлюпает переполненный слюной (и не только) рот, чужая рука активно бегает по стволу, всё увеличивая и увеличивая и без того высокий темп – дрочит резко, рвано, то и дело сбиваясь и поскальзываясь на мокром. Антон жмурится и хрипло стонет, подёргивая тазом и срываясь на всхлипы от разрывающих грудь ощущений – он чувствует, как непроизвольно сжимаются бёдра и как истошно пульсирует готовый вот-вот взорваться член. Комната кружится, превращаясь в одно сплошное размытое пятно, но Антон силится и фокусирует взгляд на Арсении, который подаётся вперёд и прикрывает глаза, готовый принять на себя и в себя всё и без остатка. Рука на члене успевает сделать ещё пару фрикций, Антон напрягается всем телом и натужно кончает, бурно изливаясь в заранее подставленный рот и высунутый наружу малиновый язык.       Мутные капли брызгают Арсению на лицо, будто добавляя на холст с развратной картиной очередные грешные штрихи. Он распахивает глаза свои, не знающие стыда, и слегка усмехается, встретившись с ошалелым взглядом Антона. И тут же, решив, видимо, окончательно его добить, облизывает языком испачканные помадой и спермой губы, помогая длинными тонкими пальцами загнать остатки семени себе в рот. Делает он это совершено беззастенчиво и так до безобразия пошло, что у Антона сейчас пар из ушей пойдёт – он готов ничком свалиться на пол, семенить ногами и во всю глотку пищать поросёнком, потому что сил уже нет терпеть всю эту срамоту голимую.       Антон плюхается спиной на кровать и прикрывает лицо руками, с трудом переводя дыхание. В памяти всплывает первая мысль, ударившая в голову, когда он увидел Арса в помаде – "брать и трахать, брать и трахать, брать и трахать", – а получается, что в конце концов взяли и трахнули его – абсолютно бесцеремонно и так зубодробительно хорошо, что душа требует... продолжения?       – Боже, что ты со мной делаешь... – шепчет еле шевелящимися губами Антон и тут же получает липкий чмок в щёку.       – Неужели не понравилось? – с наигранным удивлением интересуется Арсений, устраиваясь рядом под бочок и обдавая кожу горячим терпким дыханием.       Антон поворачивает голову и вглядывается в лицо напротив – красивое — на нём смешалось всё, что только могло смешаться, образовав ебейши-залипательный розовый коктейль, который, почему-то, вдруг резко захотелось не смыть водой, а слизать языком – всё, до единой капли. И это обескураживающее животное желание – новое и волнующее до чёртиков – выстреливает в мозг внезапно и с такой силой, что рот моментально заполняет вязкая слюна, намекая на то, что пора действовать.       – Нет, я хотел сказать – что ты со мной делаешь? Пожалуйста, не останавливайся, – заканчивает свою мысль Антон, подминая податливое горячее тело под себя и нависая над ним сверху.       Он ещё несколько секунд бегает глазами по пылающим губам, от которых последние полчаса срывало крышу, и наконец-то подаётся вперёд, впиваясь в них жадным кусачим поцелуем. конец