Дождь за окном

      Дождь безжалостно колотил по крыше также сильно, как и воспоминания по Эндрю. Капли воды, пытались повалить деревья и создать как можно больше проблем. Они отдавались в его голове противным эхом.       Уже третья сигарета отправлялась в пепельницу, а руки до сих пор тряслись. Эндрю не знал, чем именно вызвана странная реакция на дождь, но каждый раз он впадал в какую-то особую апатию. В какую-то особую тёмную дыру воспоминаний, в которую проваливался и не мог выбраться.       Парень чуть ли не физически ощущал, как падает. Тело будто тяжелеет и слабеет каждую секунду, которую он проводит на этом подоконнике. Эндрю чувствовал, как становится всё более рассеянным из-за множества мыслей, как снова наступает ботинком в эту грязь и проваливается с головой. Если бы были силы, то он бы пошел в душ прямо сейчас, растер бы свою кожу до крови, использовал бы все банки на полках и варился бы в кипятке, пока кожа не станет красной, а воспоминания не оставят его.       Дождь, особенно такой сильный, стал символом прошлого Эндрю и возвращал его туда всякий раз. Будто в каждом воспоминание есть место этой треклятой воде, падающей с неба.       Эндрю помнил, как первая приёмная мать держала зонтик над его маленькой светлой макушкой и рассказывала, куда они идут, как её зовут и о том, что теперь у него есть дом, семья, которой он может доверять. Что теперь он в безопасности. Ещё говорила о своём муже, о том, что приготовила на ужин. Господи, Эндрю помнил всё, всю ею пустую и лживую болтовню.       До сих пор помнил, как улыбался, быстро перебирал ножками, иногда переходя на бег, пытаясь успеть за идущей женщиной, потому что один её шаг был, как два его. Как её рука сжимала маленькую ладошку. Как мальчик иногда шлёпал по лужам от радости и беспокойства. Как был счастлив, как, несмотря на холодный ветер, было тепло и хорошо...       Пока Эндрю не встретился с ним. С этими мутными изучающими глазами и натянутой улыбкой. Тогда он ещё не понял, что уже под прицелом, что уже стал мишенью для этих больших и мозолистых рук. Хотя как вообще мог бы понять? Он был всего лишь ребёнком.       Прошло не так много времени, после появления “семьи” и “дома”. Тогда мужчина и подозвал его, гладил по спине и говорил, что тот может попросить и всё остановится, что это приятно и обязательно понравиться. Что это интересная игра, которая научит его по-настоящему любить.       Тогда в память маленького Эндрю врезался не только хриплый голос над ухом, мерзкая улыбка, грубые прикосновения, от которых были рвотные позывы и нескончаемая боль, вперемешку с ужасом, кровью и не пониманием ситуации, но и сильнейший дождь.       Целый ливень с грозой и молнией, который будто пытался заглушить крики и мольбы мальчика. Будто нарочно стал как можно громче, чтобы его не слышали. Так думал маленький Эндрю.       Горло заболело с новой силой и Эндрю не понимал от чего именно: от курения или от воспоминаний о сорванном голосе. Настолько сильно он кричал и умолял, пока в итоге не стали выходить лишь хрипы. Слишком тихие и заглушённые тяжёлой рукой, что он сам их уже не слышал.       Хотелось забыть всё, но выбить это из памяти было невозможно. Не мог не вспоминать, не видеть везде звоночки о том, что всё может повториться, не напоминать себе о своей слабости и беспомощности в те моменты.       Такие дни, когда всё прокручивалось в голове навязчивыми мыслями, были редкостью. Но сейчас… Он будто снова окунался туда с каждой каплей, бьющей о поверхность.       Парень выдохнул едкий клубок табачного дыма в приоткрытое окно. В лицо ударил сильный холодный ветер. —Эндрю?       Он вздрогнул всем телом от голоса позади и обернулся так резко, будто от этого зависела жизнь.       Это был всего лишь Нил, шаги которого из-за дождя Эндрю не услышал. Это всего лишь Нил.       Он даже не спросил, что с Эндрю. Нил просто вышел из комнаты спустя минуту глупого разглядывания друг друга. Просто увидел реакцию Эндрю, эту нервозность в действиях, дёрганность, тяжёлый и нечитаемый взгляд и пепельницу, что наполнена уже на четверть. Нил понял, что сейчас любые слова и действия будут ощущаться, как раскаленный металл, острый нож или резкая пуля. Всё это он понял без лишних слов.       За столько лет Нил осознал, что в такие дни Эндрю лучше оставлять на Бетси или самого себя. Принял, что его действия только усугубят ситуация, а не сделает лучше и именно поэтому, просто ушёл без лишних слов и жестов.       Эндрю нервно выдохнул и затянулся ещё более жадно.       Он ненавидел Нила за это. Ненавидел за то, как тот уходит когда нужно, как смотрит, как ведёт себя. Ненавидел всё, начиная с его внешности и характера, заканчивая принятием и прикосновениями. Прикосновения, что так отличались от их.       Его касания не были липкими, мерзкими, грубыми и не терпеливыми. Не были такими, под которым ты ощущаешь себя игрушкой, куклой, чем угодно, но не человеком. В их прикосновениях всё наоборот. Ты – вещь, которую можно использовать, помять или испортить, а потом с лёгкой руки и без тяжести на сердце выкинуть. Которую можно передавать из рук в руки и по необходимости забыть напрочь о её существовании.       От них всегда хотелось блевать, всегда хотелось вырваться и не допустить. Что угодно сделать с собой или с теми людьми лишь бы больше не ощущать, не чувствовать.       Эндрю даже помнил, как однажды пытался разбить себе голову о стену и потерять сознание. Он пытался избежать это хотя бы так, просто был на грани, а сопротивляться уже не было сил. Хотелось провалиться в пустоту, но ничего не получилось. Эндрю лишь залил всё кровью, которую потом пришлось отмывать.       Эндрю до сих пор помнил, как его вжимали в кровать до хруста костей, как держали руки и ноги, чтобы он не мог сопротивляться, как задыхался от отвращения и паники, как грубо и болезненно стягивали одежду, иногда даже рвали её. Помнил, как после надругательства над ним, некоторые смеялись и издевались, упивались этой картиной разбитого парня с яркими порезами на запястьях. А потом просто выходили из комнаты, оставляя его так. Помятого, обессиленного, в ссадинах и синяках, валяться на окровавленных простынях и с собственными мыслями наедине.       Наедине с этим омерзительным чувством “всё уже произошло, уже поздно”, что единственное вещь, которую он сейчас может сделать - собрать себя по кусочкам, чтобы потом его снова разбили в дребезги, снова оставили гнить в этой комнате с неприятно-кислым запахом.       А от прикосновений Нила всё было по другому. Они были осторожные и аккуратные, были только с разрешения и были терпеливы. Давали времени привыкнуть, сразу останавливались и правда пытались понять где можно, а где нельзя. Это жгло, жгло изнутри. Выжигало все построенные стены и он не успевал их заново отстраивать. Его впервые слушали и слышали.       Он ненавидел Нила за эту способность выбить воздух из лёгких, обжигаться и тянуться к этим странным чувствам, которые распознать просто не мог или не хотел. Нил буквально переворачивает всё внутри него. Эндрю думал, что это пройдёт через год или два, но это не проходит, а наоборот. Такое ощущение будто это бедствие, этот ураган внутри которого абсолютное спокойствие, настолько плотно в его жизни, настолько близко, что он не может уже представить жизнь без него.       Будь то ещё одна чашка кофе, что тот делает по утрам не только для себя, постоянные просьбы подвезти до поля на тренировки, тихие разговоры, просто молчание в одной комнате или поцелуи, что окончательно сжигают всю выстроенную годами защиту.       Но, даже несмотря на это, мысли и воспоминания мешали до сих пор. Прошло столько лет, а призраки их рук преследовали везде, даже в случайных вещах, по типу дождя, простых слов и жестов, что мозг автоматически записывал в подозрительные знаки, в тревожные звоночки, в мысли, что всё повториться снова и снова.       Что ад не закончился и конца ему нет. Что это затишье перед бурей.       Он просто не мог отпустить прошлое и жить в настоящем. Смотреть вперёд и не оборачиваться назад. Это мешает и Эндрю просто ненавидеть себя за эту неспособность жить. За эту не способность забыть и просто блядь жить.       Сигарета уже обжигала пальцы, а её пепел падал куда-то на пол, но Эндрю было так плевать на это. А дождь даже не пытался утихать, а наоборот стал сильнее.       Он яростно бил по стеклу и иногда попадал на Эндрю мелкими и неприятными каплями. Серые тучи сгущались ещё больше, а на улице будто всё замерло. Не было ни души, ни проезжающих машин, ни-че-го.       Краем глаза, он заметил движение в углу и уже через секунду услышал тихий звон чашки, что поставили на стол. От неё ещё исходил пар.       Его взгляд метнулся на Нила, что спокойно продолжал всматриваться в лицо Эндрю и пытался понять, что происходит и не совершил ли ошибку, когда вернулся во второй раз.       Наверное они оба просто ушли в свои мысли, так и продолжая смотреть друг на друга пустыми взглядами, где каждый думал о своём. Пока после долгого молчание Нил, всё-таки, спросил: —Можно остаться? -слишком тихо и ели слышно из-за дождя, иногда эта осторожность Джостена бесила Эндрю ещё больше, чем обычно.       Эндрю вымученно кивнул и снова погрузился в свои мысли, когда Нил пошёл за кофе и ноутбуком в другую комнату.       Теперь воспоминания, невольное копание в прошлом и бесконечные мысли, иногда прерывались из-за клацанья клавиатуры и перерывами на то, чтобы отхлебнуть какао, сделанное Нилом или попытками дрожащими пальцами достать очередную сигарету.