Без права на прощание

      Сегодня ворота захлопнулись с тем же металлическим скрежетом, что и всегда. Горожане теснились вдоль улицы, вглядываясь в измученные лица солдат, но вместо триумфа были лишь израненные тела, пустые взгляды и тишина, которая говорила громче любых слов.       Они вернулись, но эти слова звучали словно насмешка над теми, кто остался за стенами. Над теми, кого даже не смогли привезти домой.       Копыта уставших и окровавленых лошадей глухо стучали по булыжнику, отбивая печальный ритм. Женщина в толпе крепче сжала руку мужа, ее бледные губы задрожали в беззвучной молитве. Она искала в рядах изможденных солдат родное лицо брата, но так и не нашла.       Звуки вокруг доносились словно сквозь толщу воды:       — Где остальные?       — Куда уходят наши налоги?! На бесполезные экспедиции?!       — Они даже тел не привезли… Что, и похоронить по-человечески не дадут?       Слова, словно камни, летели в спины разведчиков.       Во главе колонны, не реагируя на крики, невозмутимо двигался вперед командор Эрвин Смит.       Его прямая, высокая фигура, казалось, не поддавалась ни усталости, ни скорби, но те, кто знал его ближе, видели, что тень, лежавшая на его лице, была глубже, чем просто утомление от долгого пути. Его голубые глаза смотрели сквозь толпу, будто в какую-то недостижимую даль, где уже не было ни стен, ни титанов, а лишь бесконечная пустота. Он не оборачивался, не отвечал на выкрики, просто вел своих людей сквозь этот строй осуждения, сквозь этот суд, на котором им уже вынесли приговор задолго до возвращения.       Они шли, словно тени, возвращающиеся с поля боя, где оставили не только товарищей, но и частицу собственной души. Изорванная, пропитанная кровью и грязью форма говорила сама за себя. В глазах каждого читалась непередаваемая боль, отпечаток пережитого ужаса.       А где-то там, за стенами остались те, чьи имена уже никогда не прозвучат на построении, чьи подвиги останутся лишь блеклыми строчками на пожелтевших страницах отчетов. Их тела будут разлагаться на земле, которую они поклялись отвоевать.       — Ты же понимаешь… Мы не могли… забрать его тело…       Голос Оруо, полный горечи и отчаяния, хрипел где-то позади, теряясь среди криков из толпы. Он был в полушаге позади сослуживицы, его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, желая протянуть руку поддержки и в тоже время боясь нарушить хрупкую грань.       Петра шла, опустив глаза. Она не отвечала. Не могла. В ушах стоял только один звук, тот самый, последний, когда земля содрогнулась под тяжестью падающего тела. Она могла бы закрыть глаза, но тогда увидела бы это снова, поэтому просто смотрела под ноги, отмечая, как капли крови с ее униформы падают на камни, оставляя за собой едва заметный след.       Бозард сделал шаг ближе, его рука дрогнула в воздухе, но так и не опустилась на ее плечо, вместо этого он лишь стиснул зубы, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Даже сейчас, когда его собственное сердце разрывалось между болью за нее и невысказанной тоской, он мог лишь молча идти рядом, разделяя эту пустоту.       Толпа перед ними внезапно заколыхалась. Кто-то резко отпрянул в сторону, чьи-то возмущенные возгласы прозвучали и тут же смолкли. И сквозь этот внезапно расступившийся людской поток пробивался... Ее отец. Она почувствовала его присутствие еще до того, как увидела. Его широкие плечи расталкивали зевак, а лицо светилось непривычной радостью.       — Петра! — прорвался сквозь шум его отчаянный выкрик. Рал медленно подняла голову.       Отец пробился к ней, запыхавшийся, с конвертом, зажатым в потных пальцах. Его губы, расплывшиеся в улыбке дрогнули, когда карие глаза обеспокоенно скользнули по строю за ее спиной.       — Я... я тебя искал... Вернее, сначала, — он неловко засмеялся, оглядывая строй, — хотел поговорить с твоим… С капитаном Леви, но, кажется, упустил его из виду в этой толпе, — он сделал шаг в сторону, как будто капитан мог прятаться за спинами других. Его пальцы сжали конверт сильнее, смяв края письма, — Ну, знаешь ли, — он продолжал, пытаясь сохранить бодрость, — я хотел поговорить с ним по-мужски, все-таки моя девочка еще слишком...       — Папа.       Мужчина сделал шаг в сторону, пытаясь заглянуть за спины солдат, но тут же замер, заметив, как дрогнули ее плечи.       — Петра? Что случилось?       Рал внезапно осекся. Его глаза расширились, когда он наконец заметил пустоту во взгляде дочери. Конверт выскользнул из его пальцев, упав в грязь.       Мужчина повернулся к Оруо, растерянный, с мокрыми от пота висками. Их взгляды встретились, и в глазах мужчины солдат прочел немой вопрос. Он молча покачал головой.       Нет. Его нет. Мы не смогли...       Блондин едва заметно отступил назад, давая отцу и дочери пространство. Его взгляд скользнул по конверту, по напряженным плечам разведчицы.       Некоторые раны требовали уединения, а не посторонних глаз, но он оставался в пределах досягаемости, на случай если... если понадобится.       — Дочка… Он не вернулся?       Крик разорвал воздух, и Петра вздрогнула. Где-то за спиной мать одного из новобранцев билась в истерике, ее вопли сливались с шумом толпы в единый гул.       Рал обнял дочь, прижал к себе, но она не чувствовала тепла. Его руки дрожали. Она заметила это по тому, как дрогнули складки ее плаща, когда он обнял ее за плечи, когда проходил рукой по ее волосам. Он что-то говорил, наверное, слова утешения, обещания, что все будет хорошо, но звуки расплывались, как чернила в воде, теряя смысл еще до того, как достигали ее сознания. Единственное, что она смогла разобрать так это прерывистое дыхание отца, выдававшее, что он изо всех сил старается не разрыдаться здесь, на глазах у всего города.       Около получаса они шли молча. Петра не замечала ни бросаемых вслед взглядов, ни шепота за спиной. Все вокруг казалось размытым, как будто она смотрела на мир через запотевшее стекло.       Этот вечер она провела дома.       Отец все хлопотал на кухне, раздувал огонь в печи, резал овощи, бросал куски цыпленка на раскаленную сковороду. Запах масла и мяса плыл по дому, но женщину тошнило от него. В окно за спиной отца падал вечерний свет, окрашивая его седые виски в золотистый оттенок. Она помнила, как эти же волосы были темными, когда он впервые посадил ее на плечи, чтобы она могла увидеть строй разведкорпуса. Тогда, в детстве, глядя на гордых солдат, ей казалось, что они бессмертны, сильные, непоколебимые, недосягаемые.       Теперь Петра знала правду.       Она сидела за столом в маленькой кухне, бессмысленно глядя на свои руки. Они были чистыми, она вымыла их, как только вернулась, скребла кожу до красноты, но сколько бы она ни терла, ей казалось, что кровь все еще осталась под ногтями.       Отец поставил на стол две тарелки с картошкой и курицей. Ароматный пар поднимался над золотистой корочкой, а рядом дымилась горка тушеных овощей, которые он так старательно нарезал ровными кубиками.       — Давай, ешь, пока горячее, — сказал он, усаживаясь напротив. Его вилки уже вонзились в мясо, разрезая его на аккуратные кусочки.       Петра взяла вилку, столовый прибор звякнул о край тарелки. Она подцепила маленький кусочек картофеля, поднесла ко рту и остановилась. Горло сжалось в спазме. Она отодвинула тарелку.       — Я... Пойду, прилягу.       Отец тяжело вздохнул, его плечи опустились. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то беззащитное, то выражение, которое она не видела с тех пор, как была маленькой девочкой.       — Хорошо, дочка, — он не стал настаивать, но в глазах читалась беспомощность человека, который не знает, как помочь своему ребенку, — Я схожу к Марте за солью. Ты отдохни.       Они оба знали, что никакая соль ему не нужна, что за дверью он остановится, прислонится лбом к прохладной стене и несколько минут просто будет стоять, сжимая в кармане пустой мешочек для трав, потом пойдет просить у старой соседки успокоительного сбора. Он всегда так делал, когда ей было плохо. После первой вылазки, когда она вернулась вся в синяках и не могла говорить от шока. После того ужасного дня, когда на ее глазах титаны разорвали ее лучшую подругу, и она не могла заснуть без кошмаров. Тогда этот отвар хоть немного помогал.       Но сейчас... Сейчас она даже не плакала. Просто стояла, глядя в одну точку, и это молчание было страшнее любых слез. Рал натянул плащ и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Она осталась одна.       Комната казалась чужой, незнакомой. Она стояла посреди нее, словно выброшенная волной на берег, и не могла вспомнить, как здесь очутилась. Последние часы расплывались в сознании, как чернильные пятна на промокшем документе.       Все было так, как она оставила: узкая кровать, письменный стол, полка с книгами. Даже тряпичная кукла, подаренная ей в детстве, все еще сидел в углу, словно ждала возвращения уже повзрослевшей хозяйки.       Рыжеволосая медленно провела ладонью по покрывалу на кровати, ткань была прохладной, чуть шершавой под пальцами. Такой же, как всегда. В этом и заключался самый страшный обман: мир не изменился. Комната осталась прежней. За окном по-прежнему шелестели листья. Где-то на кухне, ровно и монотонно, капал кран, отмеряя секунды, которых теперь было слишком много.       Она сделала шаг.       Еще один.       И упала на колени возле кровати, будто кто-то перерезал поджилки.       Крик разорвал тишину, дикий, утробный, вырвавшийся из самой глубины растерзанной души. Воздух перестал поступать в легкие. Горло сжалось в спазме, но крики продолжали вырываться, беззвучные, сотрясающие тело конвульсиями. Слезы текли сплошными, жгучими потоками.       Она смотрела на пыльный половик, но видела совсем другое, его кабинет в штабе Разведкорпуса, который теперь навеки осиротеет. Комната, пропитанная запахом крепкого чая и едва уловимым ароматом чистящих средств, стол, заваленный отчетами, которые теперь некому будет разгребать. Она помнила, как однажды, после особенно тяжелого дня, он позволил ей помочь ему с бумагами. Их пальцы случайно соприкоснулись, и она почувствовала, как по телу пробежала искра. Она отдернула руку, словно обожглась, но в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла понять. А его чашка с остывшим чаем, оставленная в спешке перед внезапным созывом... Кто-то небрежно выбросит ее. Другой офицер сядет в его кресло, будет касаться тех же самых предметов, дышать тем же самым воздухом… Эрвин, безусловно, отдаст приказ вынести все его личные вещи.       А потом на его место сядет другой человек.       Чужой. А он...       Он станется лежать где-то в поле.       Без могилы. Без памятника. Без последних слов. Он просто… Исчезнет, словно его никогда и не было. Человек, который был воплощением силы и дисциплины, обратится в прах.       Капитан никогда не жаловался на боль. Никогда не просил о помощи. Он был олицетворением стойкости, но она видела, как глубоко в его глазах таилась усталость и скорбь, видела шрамы на его теле и ей отчаянно хотелось залечить их, согреть своей любовью, укрыть от всех бед.       Он всю жизнь провел под землей. В сырости, в грязи, среди преступников и изгоев, где царил лишь закон сильнейшего. Леви видел смерть и предательство, кровь и насилие. Он был вынужден убивать, чтобы выжить. И когда судьба, казалось бы, смилостивилась над ним, позволила ему вырваться на поверхность, подарила небо, солнце, чистый воздух… он так и не смог обрести покой.       А они… Они даже не смогли забрать его тело.       — Почему? — прошептали ее побелевшие губы, обращаясь к безжалостному небу, к жестокой судьбе, к тому богу, в которого она перестала верить еще в тот день, когда впервые увидела, как титаны пожирают людей. Почему именно он? Почему именно сейчас, когда они были так близки к... к чему? Она даже не успела понять.       В памяти всплыл тот последний миг, как он резко развернулся, сильной рукой оттолкнул ее в сторону, принимая смертельный удар на себя. Их взгляды встретились всего на долю секунды, но в этом мгновении было больше, чем во всех их предыдущих беседах. В его обычно холодных глазах плескалось столько всего... Решимость, сожаление, что-то, что она осмелилась бы назвать нежностью, если бы не знала его лучше. И боль, та самая, что он так тщательно скрывал под маской бесстрастия.       Она знала, что он ценил ее, как солдата, как преданного подчиненного. Видел в ней потенциал, отмечал ее усердие. Но в глубине души она надеялась, что между ними есть нечто большее, чем просто служебные отношения. Эти случайные прикосновения, когда он поправлял ее стойку. Его редкие, едва заметные улыбки, которые она одна за другой с нежностью и трепетом собирала в памяти. Молчаливое понимание, возникавшее между ними в самые трудные моменты. Петра по-девичьи наивно верила, что у них еще будет время, что когда-нибудь, когда все закончится, они смогут поговорить по-настоящему, без уставов, без приказов, просто как мужчина и женщина. Она так тщательно хранила в сердце все эти невысказанные слова, все неосуществленные мечты...       Но теперь этого никогда не случится.       Он принял решение за них обоих. И в тот последний миг, когда он толкал ее прочь, спасая ценой своей жизни, она увидела в его глазах выбор, сделанный без тени сомнений.       Беззвучные рыдания не приносили облегчения. Потому что слезы - для живых. А часть ее осталась там, с ним, в том последнем взгляде, который говорил больше, чем все слова, сказанные за годы службы. Теперь этот взгляд будет преследовать ее вечно. Как и тихий звук, с которым его тело упало в грязь, когда повозка мчалась прочь. Предательский, оглушающий звук, который навсегда похоронил ее надежды.       Петра знала, что утром придется встать. Придется снова надеть униформу, снова взять в руки мечи. Потому что так надо. Потому что кто-то должен продолжать идти вперед.       В комнате стало очень тихо. Крик стих, оставив после себя лишь болезненную пустоту.       За окном шелестели листья, напоминая о неумолимом течении времени. Где-то далеко смеялись дети, беззаботные и счастливые. Жизнь продолжалась своим чередом, не замечая трагедии, разыгравшейся в сердце маленькой комнаты.       А его больше не было.