В укрытии

Просто комната — не квартира даже. Холодильник у самой кровати. Гудит, по ночам не даёт заснуть. Матрас продавленный, в жёлтых пятнах. Обои только на одной стене, остальное — голый бетон. И пепельница на подоконнике. Полная, потому что Никита не мог дозвониться. Ждал, выглядывая из-за шторы, когда в укрытие брат вернётся. Ваня приходит, когда уже стукнуло за полночь. Опирается плечом на дверь. Вешает на крючок пальто. Лицо разбито, рубашка в крови, рассечена губа. Дышит шумно. — Опять свои «Беломор» курил? Договорились же «Яву». Твои так воняют без фильтра — по этой хуйне и вычислят. Снимает ботинки. Мокрые, от подошвы грязь отваливается. Поднимает глаза и видит, что Никита как дикий зверь. На скулах желваки играют, руки на груди сложены. — Кто? — требует, а в ответ тишина. От Дины отмахнуться можно — «по работе». С Никитой так не получится. Ему в подробностях нужно, без пиздежа. А Ваня впервые не хочет. Это с Боковым его момент. Только его. Познакомились утром, но сразу будто своими стали. Боков сказал «молодого возьму», и Ваня пошёл за ним тенью. Такое не объяснишь. — Если это твой москвич — я его найду, понял? Под мостом сгниёт. Рядом с Ершовой, раз ради неё приехал. Никита уходит в ванную. Шумит по ящикам. Возвращается. Аптечка летит на кровать. Вата, бинты и йод. Пластыри с прошлого раза кончились. — Не надо, — начинает Ваня. — Сидеть, сука. Бесится не из-за лица — не смогут меняться местами, пока синяки не сойдут. Не из-за Бокова — он так только Дину утаивал, пока не съехался с ней. А потому что не уберёг от боли. Ваня слушается и садится. Никита — перед ним на корты, упирается в его бёдра локтями. Отрывает вату, мочит. Пальцы ловкие, как у хирурга. — Щиплет? — Ваня кивает. — Терпи, ты ж пацан. Кровь осторожно стирает. По щекам гладит неосознанно — там, где они от улыбки становятся шире. Так любимое трогают, чтобы проверить, целое ли. Ваня не смотрит — только плечи вздымаются чаще. Знает, что эти руки отнимали жизнь. Делали вещи, о которых не может без рвоты думать. Но сейчас — они ласковые. Заботятся о нём. — Я с тобой аккуратен, а тебя, оказывается, пиздить надо, чтобы ты слушался. Так его защищаешь, мне ничего не рассказываешь. Думаешь, не понял почему? Ваня шипит — Никита за подбородок хватает, чтобы не дёргался. — Он москвич. Ему детей воровать не надо, чтобы деньги были. Будешь хорошим следователем — может, с собой тебя заберёт. Твой выездной, да? Подальше от брата. — Хватит. Никита заканчивает с лицом, задирает свитер. Без спроса, потому что они одинаковые, чего стесняться. Рассматривает синяки на рёбрах. У Вани живот от этого взгляда сводит. — Ну раз хватит, то давай, ёбни мне так же. Поменяемся завтра. Посмотреть на него хочу, на любименького твоего. Кричит, матерится, злится — и вдруг обрывается. Видит улыбку брата. Кривую, через кровь. Губа трескается, и Ваня от боли морщится, но не может скрыть. Потому что смешно, как всё просто. Столько ярости, а под ней страх. Что его отберут. Что кто-то другой, этот «москвич», нужнее окажется. Никита ревнует, а Ваня принимает. Этот монстр — его. Как бы ни рычал, ни срывался — волнуется. Сигареты крепкие курит, у окна до полуночи караулит. Любит, как никто не может. По-звериному. Ваня чувствует это в каждом мазке йода. Во взгляде на синяки и ссадины. В дрожащих пальцах, когда Никита открывал аптечку. — Ещё раз тебя так увижу — москвича твоего… И даже эти угрозы — тоже любовь. — Убивать не обязательно. — Заткнись. Не тебе решать. Никита берёт бинты. Паника в глазах не уходит — наоборот нарастает. Ваня тянется к его руке. Прижимает к общей татуировке, набитой в армии. Под грудью, где бьётся сердце. Чтобы показать, что он рядом. Никита зубы стискивает, но пальцы не убирает. Ногтями скребёт по коже, будто напоминание — настоящая, не исчезнет. — Если в Москву поеду — то вместе, — обещает Ваня.