ferrum et porcellana

Чон Чонгук – властелин древнейшей и могущественнейшей в мире империи, простирающейся на территории всего Европейского континента. Беспощадный, хладнокровный, расчетливый, он возвеличил свою империю и фамилию своей династии на крови и костях побежденных, а его власть простиралась от западных земель до самых восточных границ. И ничто не могло устоять перед его безжалостной волей. И вот – очередная победа. Армии, вошедшие в далекие восточные земли под фамильным гербом династии Чон, завоевали Японское островное королевство – небольшое по своей площади, но сказочно богатое жемчужными отмелями, шелками и щедрыми дарами моря. Война была короткой, но беспощадной. Король, королева и наследный принц восточного королевства погибли от европейского оружия. По древнему закону, вся династия завоеванного государства должна была быть истреблена до последнего колена, чтобы не оставить и тени угрозы новой короне. Но когда к его трону приволокли последнюю пленницу, Чонгук на мгновение замер. Перед ним стояла хрупкая девочка, закованная в кандалы. Её тонкое тело облачено в рваное платье, что едва прикрывало бледную, почти фарфоровую кожу. Железные кандалы звякнули о мраморный пол, когда стражники грубо толкнули пленницу вперед. Чонгук медленно поднял взгляд – и впервые за долгие годы что-то внутри него дрогнуло. Японская принцесса. Он слышал эти слухи – шепоты о младшей «дефектной дочери» династии Мин, которую прятали от чужих глаз, словно позорный секрет. Но перед ним стояла не жалкая ошибка природы, а живое воплощение восточной красоты: длинные черные волосы, шелковистые и роскошные, падали беспорядочными волнами, фарфоровая кожа, почти прозрачная от страха, и лисьи глаза, полные немого ужаса. Она была слишком юна и слишком беззащитна – и все же в ее тонких чертах читалась гордость униженного, но не сломленного рода. Принцесса замерла, встретившись взглядом с завоевателем своей родины. Она не плакала. Не рвалась на него с ненавистью. Лишь инстинктивно сжалась, будто ожидая удара, дрожащими пальцами вцепившись в края своего изорванного платья. И Чонгук, привыкший к виду сломленных врагов, почувствовал нечто странное. Что-то холодное и острое, как лезвие. Интерес. Жалкое зрелище – эта сломленная птица, закованная в кандалы, слишком массивные для её тонких запястий. Шёлковое платье, некогда дорогое, теперь висело на ней рваными лоскутами, обнажая бледную кожу с уже проступающими синяками. – На колени, – прозвучал его приказ, ровный и твёрдый, как удар клинка. Она вздрогнула, ее лисьи глаза мельком метнулись вверх быстро, хоть и недостаточно быстро, прежде чем опуститься. Умница. Когда она замешкалась, его каблук глухо стукнул о мрамор, и эхо прокатилось по залу, как предвестник гнева. – Я не стану повторять. Тихий стон вырвался у нее из горла, и она рухнула на пол, прижав лоб к холодному камню. Завоеватель в нём удовлетворённо отметил её покорность. Но что-то глубже – что-то куда более опасное – уже оценивало хрупкость ее шеи, гадая, хрустнет ли она под его пальцами. – Подними глаза. Когда стальной голос короля прорезал тишину, девочка мгновенно подняла на него глаза, послушная, как загнанный зверек. Лисьи, заплаканные глаза. Маленький нос, покрасневший от слез. Бледные губы дрожали и приоткрылись в немом крике – будто рыба, выброшенная на берег, – но вместо слов из горла вырывалось лишь беззвучное мычание. Теперь он понял, почему ее прятали. Дефектная принцесса. Юная, хрупкая и совсем бесполезная. Чонгук окинул ее холодным, пронизывающим взглядом, будто изучал трофей. Без тени жалости. Уголок его рта дёрнулся – не улыбка, а скорее оскал как у волка, учуявшего слабость добычи. – Значит, ты немая, – произнес он ровно, медленно обходя ее коленопреклонённую фигуру. Каждый шаг короля заставлял ее съеживаться сильнее, и это зрелище – ее страх, ее беспомощность, ее дрожащее подчинение пробежало по нервам тёмным, почти животным удовлетворением. Пальцы в кожаной перчатке резко схватили пленницу за подбородок, сдавив нежную кожу так, что завтра там точно останется синяк. Он грубо приподнял ее лицо, заставив смотреть прямо на него. – Как удобно, – прошептал он, грубо проведя большим пальцем по нежной дрожащей губе. – Никаких мольб. Никаких дерзких речей. Ты даже пощады просить не сможешь. Голос звучал тихо, почти ласково, но в этой тишине таилась угроза. – Скажи мне, лиса, – Чон наклонился ниже, пока его дыхание не обожгло ее бледные худые щеки, – ты хоть понимаешь, что обычно происходит с маленькими принцессами завоеванных королевств? Девочка отчаянно дёрнулась, пытаясь отстраниться, и тут же пожалела. Грубые пальцы впились в ее нежную кожу жестче, предупреждающе. Первая горячая слеза скатилась по ее лицу, обжигая его костяшки. Она быстро кивнула, едва сдерживая рыдания, и шмыгнула носом. Её длинные чёрные локоны беспорядочно спадали на мраморный пол, а слёзы, беззвучно катившиеся по щекам, лишь усилили ледяное безразличие в его взгляде. Красивая. – Жалкая, – проронил Чон, отшвырнув ее от себя с таким презрением, будто касался чего-то нечистого. Его сапоги, отполированные до зеркального блеска, резко цокнули по камню, и этот звук, словно удар топора палача, разнёсся по мёртвой тишине зала. – Ты станешь живым трофеем, – произнёс он, и его голос звучал, как зимний ветер, вымораживающий душу, – напоминанием твоему народу о цене неповиновения.

***

В королевском кабинете, залитом лунным светом, Чон изучал документы, принесённые королевским секретарём, всё, что удалось найти о девочке в архивах дворца Мин. Бумаги раскрывали жалкую историю. Юнги. Семнадцать лет. Незаконнорожденная дочь. Немая – неизвестно с рождения или нет. Скрываемая, как позор семьи. Тайна, которую его же семья пыталась похоронить за толстыми стенами. Её старший брат – законный наследник – жил в роскоши, а она – в подвале, в темноте, без голоса, без прав и без имени. Его пальцы сжали пергамент так сильно, что тот затрещал по швам. Король шумно выдохнул, откидываясь в кресле. Кожаный ремень скрипнул под его весом. Лунный свет, проникающий сквозь витражное окно, рисовал на столе причудливые узоры – такие же ломаные, как и судьба этой девчонки. Жалкая. Медленная, ледяная улыбка тронула его губы. Он представил её – хрупкую, закованную, дрожащую в темноте. Захнычет ли она, если он войдёт? Задрожит ли сильнее, когда его тень накроет её? Тюремная камера была тесной, как склеп, пропитанным сыростью и тишиной. Юнги прижалась спиной к холодному камню, ощущая, как металл кандалов впивается в её худые запястья. Темнота здесь была знакомой – такой же, как в той подвальной комнате родительского дворца, где она провела всю свою жизнь. Слёзы давно высохли, оставив лишь пустоту и дрожь в костях. Она закрыла глаза, погружаясь в беспокойный сон, где тени прошлого смешивались с кошмарами настоящего. Тем же вечером король велел привести девочку в кабинет – закованную в цепи, дрожащую, как загнанный зверёк. Семнадцать лет – возраст расцвета для каждой принцессы, но не для неё. Вместо шёлка и балов её удел – дрожать от холода и страха перед могущественным королём, завоевавшим её страну. Кабинет Чона дышал мужской силой – аромат выдержанного дерева, чернил, дорогого табака, пороха и стали. В мерцающем свете единственной свечи его черты казались высеченными из гранита – резкие скулы, тяжёлый взгляд из-под нахмуренных густых бровей. Дым от сигареты клубился призрачными кольцами, пока он изучал своего пленника. – Ближе, – его голос прозвучал как удар хлыста, хриплый от усталости и чего-то более мрачного. Когда девушка замешкалась, он резко выдохнул дым через нос, заставив её вздрогнуть. – Или приказать стражникам притащить тебя за волосы? Его начищенный ботинок толкнул стул – немой приказ. Принцесса покорно опустилась на него, кандалы звякнули о резные дубовые ножки. Он наблюдал, как тени играют на её лице, как каждое её движение выдаёт животный страх. – Я изучил документы твоей семьи, – он постучал пальцами по смятым страницам, где была изложена вся её жалкая история. Внезапно король наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. – Скажи, – его голос стал мягким, как сталь перед ударом, – твои родители били тебя, когда ты пыталась говорить? Или просто предпочитали, чтобы их дефектная принцесса знала своё место? Жестокость этих слов повисла в воздухе. Он знал, что не получит ответа. Знал, что она не сможет ответить. Она робко кивнула, не смея поднять глаза. Даже в своём жалком состоянии – в изорванном синем платье, с заплаканным лицом – она сохраняла странную, хрупкую красоту. Её черты напоминали изысканную фарфоровую куклу: тонкие, изящные, с той самой лисьей грацией, что так раздражала и завораживала Чонгука одновременно. Вид дрожащей фигурки в лохмотьях лишь усиливал мрачную ярость, клубившуюся в короле. Его пальцы судорожно сжали подлокотник кресла, бессознательно желая что-нибудь разрушить, раздавить в этой ярости. Чон с излишней силой потушил сигару в массивной серебряной пепельнице. Резким движением он вновь вцепился в её подбородок, заставляя поднять глаза. – Твой род пресекается на тебе. Немой. Незаконнорожденной. Без трона. Его большой палец грубо провёл по её нижней губе, надавливая до боли, оставляя багровый след. В его ледяных глазах вспыхнуло что-то опасное. – Но ты ещё можешь быть полезной, – его голос звучал мягко, как шёлк на лезвии. Холодная улыбка, тронувшая его губы, не сулила ничего хорошего. – Каждому завоевателю нужны живые трофеи. Резко отпустив её, он поправил наручники с таким выражением, будто проверял прочность оков. – Стража, – его голос разрезал тяжёлую тишину, – наденьте на неё ошейник. К рассвету я хочу видеть её на коленях у дверей моих покоев. В последний раз окинув её ледяным взглядом, мужчина отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Только когда дверь за ней закрылась, его пальцы разжались, выпуская измятую бумагу – тот самый отчёт о её жизни. На пергаменте остались тёмные пятна, следы от его потных ладоней. Поздним вечером, завершив государственные дела, Чонгук отправился в мраморные купальни. Пар клубился над горячей водой, когда он смывал с себя усталость и грязь дня. Облачившись в ночное одеяние с вышитым золотыми нитями гербом своей династии, король направился в покои. Его мощная фигура, отточенная годами военных походов, отбрасывала внушительную тень на стены. Он уже забыл о своём приказе и потому остановился как вкопанный, увидев у дверей хрупкую фигурку. Её вымыли, переодели в тончайший японский шёлк цвета лунного света, но оставили в ошейнике – как он и велел. Принцесса сидела, поджав колени к груди и прислонившись головой к стене – такая маленькая, беззащитная. Фарфоровая кожа розовела после купания, длинные чёрные волосы струились по плечам, словно шёлковый водопад Как могли они прятать такое создание в подвале? Его тень накрыла её целиком, когда он остановился рядом. Тяжелый шелк его одеяния шелестел при движении, нарушая тишину коридора. Его пальцы впились в дверной косяк, но взгляд не отрывался от дрожащей фигурки. Стражники замерли, но король видел только её – как трепетали длинные ресницы на розовых от пара щеках, как сжимались тонкие пальцы даже во сне. Резким движением он опустился на одно колено, грубо приподняв её лицо за подбородок, внимательно рассматривая. Её огромные дезориентированные глаза распахнулись – мгновенно, испуганно, с той самой дикой, животной растерянностью, к которой он успел привыкнуть. Что-то тёмное и липкое шевельнулось в его груди. Он не отпускал её. Не хотел. Она не ожидала, что, проснувшись, сразу же встретит его ледяной взгляд так близко... и внезапно холодная дрожь пробежала по телу и она чихнула – по-детски нелепо, трогательно. Неожиданный звук заставил Чона рефлекторно сжать пальцы на её подбородке – будто ловя мышонка за хвост в момент его писка. Всё её тело дёрнулось в его руке, и это вызвало непонятную пульсацию в его кончиках пальцев. Вблизи он разглядывал каждую жалкую деталь: этот нежный румянец на щеках после купания, капельки влаги на слипшихся ресницах. Его большой палец прижался к пульсирующей точке на её шее, чувствуя бешеный, как у загнанного зверька, ритм сердца. – Ты научишься контролировать даже эти рефлексы, – прошептал он, медленно проводя подушечкой пальца по её горлу, туда, где лежит металл временного железного ошейника. Полы его халата расступились, обнажая мощную, покрытую черными чернилами и жесткими волосами, линию груди, когда он наклонился ближе. Спокойный приказ повис в воздухе, подчёркнутый металлическим лязгом доспехов стражи, беспокойно переминавшейся неподалёку. После этого Чон приказал поселить пленницу в небольших, но достойных покоях. Комната с резной деревянной мебелью, узорчатыми шторами и мягкой небольшой кроваткой казалась роскошью после тюремного подвала. Следующим утром король отбыл на смотр войск, оставив её под личной охраной. Но в его отсутствие произошло непредвиденное. Юнги проснулась от ледяного потока воды, хлынувшего на неё. Чужие грубые руки впивались в её плечи, волокли по коридорам. Она не понимала, что происходит – только слышала крики, слышала, как ее несправедливо называют японской шлюхой, немым бастардом, чувствовала удары камней о бока, видела ненависть в глазах толпы. Её тонкое платье промокло, волосы слиплись, а сердце бешено колотилось, когда её подталкивали к гильотине. В этот момент карета Чонгука въезжала в ворота города. Пронзительный, животный вопль заставил его резко поднять голову. Прежде чем осознал почему, его рука в перчатке уже ударила по крыше экипажа, останавливая лошадей. То, что он увидел, выйдя, заморозило кровь в жилах. Её – маленькую, перемазанную грязью, с платьем, прилипшим к дрожащему телу – тащили к эшафоту. Толпа ревела, швыряя мусор. На её лице застыло выражение абсолютного ужаса, глаза были расширены, а губы посинели от холода. Ярость, холодная и отточенная, как клинок, пронзила его. – Кто, – его голос разрезал шум, заставляя толпу мгновенно замолчать, – осмелился тронуть мою собственность? Шаги его сапог гулко раздавались по булыжникам. Палач побледнел, но не успел и слова вымолвить – удар тыльной стороной железной перчатки отправил его на землю. Чонгук даже не взглянул на упавшего. Его внимание было приковано к дрожащей фигурке на помосте. – Принести мою накидку, – приказал он, не сводя с неё ледяных глаз, – и найти того, кто отдал этот приказ. В его голосе звучало нечто страшнее крика – тихая, смертоносная ярость. Он подошёл ближе к девочке, и толпа в ужасе отпрянула, оставляя их одних – короля-завоевателя и его сломленную принцессу. Стража мгновенно очистила площадь, разогнав толпу ударами алебард. Гулкая тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами принцессы. Чонгук медленно опустился на корточки перед дрожащей фигуркой. Девочка судорожно качала головой, захлёбываясь рыданиями, её пальцы впились в собственные волосы, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе. Каждое её всхлипывание звучало как предсмертный хрип – маленького, затравленного существа, уверенного, что сейчас наступит конец. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах выступили костяные гребни. Без единого слова он железной хваткой схватил её запястья, с жестокой эффективностью отрывая руки от лица. – Посмотри на меня, – его голос прозвучал как удар кнута, низкий и опасный. Когда она не подчинилась, он дёрнул за воротник промокшего платья, приблизив её искажённое страхом лицо к своему на расстояние дыхания. – Ты правда думаешь, что я позволю ублюдкам с улицы решать, когда тебе умирать? Его пальцы впились в её кожу, оставляя кровавые полумесяцы на фарфоровой бледности. – Ты не умрёшь, пока я не скажу, – прошипел он, чувствуя, как её сердце колотится где-то в районе её горла. – Никто не смеет трогать то, что принадлежит династии Чон. Что-то дикое мелькнуло в его глазах, когда он разглядывал её заплаканное лицо – жалкое, разбитое, но его. С внезапной грубостью он притянул её к себе, игнорируя, как её хрупкое тело бьётся в истерической дрожи. Её слёзы растекались по парче его мундира, но он лишь крепче сжимал пальцы на её затылке, прижимая к себе так, что рёбра трещали под давлением. Она прижалась к его доспехам, тонкие пальцы судорожно сжали металлические застёжки плаща. Её рыдания, тихие и прерывистые, отдавались эхом в холодной стали. Потом – робкий взгляд снизу вверх: заплаканные лисьи глаза скользнули к гильотине, а затем замерли на его лице, будто застыв в немом вопросе. «Вы правда меня не убьёте?» Чон почувствовал, как что-то внутри него сжалось – не жалость, нет, но нечто более тёмное, более властное. – Ты что-то хочешь спросить, лиса? – его голос был низким, почти звериным. Большой палец в перчатке грубо провёл по её щеке, размазав слезу. – Так говори. Но она лишь сжалась сильнее, губы дрожали, двигались как у выброшенный на берег рыбы, но звука не было. Только взгляд – дикий, полный немого ужаса и надежды. Он не выдержал. – Разве я заикался? – резким движением он повернул её лицо к страже, которая уже разбирала гильотину, – видишь? Никто не смеет тебя тронуть, – его пальцы впились в её подбородок, – никто, кроме меня. Он не отпускал её. Не тогда, когда её пальцы вцепились в его плащ. Не тогда, когда её слёзы пропитали его тунику. В этот момент вся площадь замерла, наблюдая за тем, как завоеватель прижимает к своей груди свою жертву с яростью, граничащей с одержимостью. Не защита – но заявка на собственность, выжженная в подкорке у всех присутствующих. Она принадлежит ему. И только ему решать – быть ей сломленной или... Мысль оборвалась, когда он резко поднялся, не выпуская её из рук. – Дворец. Сейчас же, – прорычал он страже, даже не удостоив взглядом поверженного палача. Его шаги гулко раздавались по камням, а она, всё ещё дрожащая, но уже не сопротивляющаяся, безвольно повисла в его железных объятиях. Последнее, что видели зрители – как королевский плащ обволок её грязное платье, скрывая от мира, словно дракон, уносящий свою добычу в логово.