Последние дни свободы

— Паша, приезжай в декабре, прошу тебя, — не по-царски заклинал великий князь Николай Павлович. — Брат отбывает в ноябре в Таганрог, мы сможем подольше… — Приеду, родной мой, обязательно приеду, — пылко воскликнул полковник Пестель — Обещаешь? — Обещаю. Так и расстались они на пороге квартиры на Мойке, их любовного гнездышка. Крепко обнялись на прощание, желая хоть чуть-чуть продлить сладость единения. Ники сжал Пашу, как самое драгоценное сокровище, Павел же страстно отвечал объятьям, не желая отпускать любимого, упоенно гладил мягкий мундир, гоня мысли о мучительной разлуке и тяжком выборе между революцией и великом князем. Но долг неумолимо требовал им разойтись. Паша остался дожидаться утра, чтобы собирать вещи в дальнюю дорогу. В Тульчине его ждали полк, дела общества и нарастающие терзания, муки сомнений и одиночества. Николай поспешил во дворец украдкой по темным осенним улицам Петербурга, в свой строгий, закованный долгом мир. Великий князь возвращался к верной Шарлотте и детям, терзаемый страстями и, главное, ревностью: «А что если вновь Паша завёл себе кого-то на юге? Глаз да глаз за ним. И что этот майор Лорер следит за его домом в Тульчине, пока полковник в отъезде?» ~~~ Майор Лорер, прекрасный светловолосый офицер, пылающий мечтою спасти отечество, познакомился с Павлом Ивановичем Пестелем в Петербурге в 1824 году, у северян. Николай Лорер не знал, что Павел ездил в столицу не только по делам тайного общества, но и встретиться с другим Николаем: с великим князем Николаем Павловичем, в которого полковник был влюблен и состоял в интимной связи. Лорера сразу привлек Павел, так похожий внешне на Наполеона, — а блестящей и трагической судьбой бывшего французского императора тогда восхищались все деятельные романтики. — У вас в Петербурге ничего не делается, — услышал Лорер властный голос полковника Пестеля. — А о вас, — взгляд на Николая Ивановича, — я уже давно слышал и много хорошего, — Павел улыбнулся Лореру и посмотрел так, как умел улыбаться и смотреть только он, сбивая с праведного пути молодых ищущих себя офицеров: казалось, никого не было в комнате, кроме них двоих. Николай Иванович сразу почувствовал себя важным и нужным, очарованный полковником Пестелем. Вскоре майор Лорер перевёлся служить в Малороссию, вступил в Южное общество и стал правой рукой Пестеля. Было в полковнике что-то опасно притягательное для мужчин: Лорер смотрел на командира влюблёнными глазами, исполнял ли его поручения, откровенно беседовал о республике ли, слушал ли истории о боевом прошлом Павла. Полковник был блестящим рассказчиком, умел вдохновлять и убеждать, как никто из тех, кого ранее знал Николай Иванович. К концу 1825 года однако Лорер стал замечать перемены в настроении бравого страстного Пестеля: после своей отлучки в Петербург осенью Павел стал впадать в черную меланхолию. Однажды, придя в дом к Пестелю вечером, Лорер застал его лежащим на диване, сумрачным, озадаченным, лоб нахмурен, руки за спиной, мысли не здесь. Полковник был без мундира, в одной рубашке, и Николай Иванович почувствовал тайный жар от одного взгляда на прекрасного тульчинского Наполеона, или то было из-за сильно натопленого камина. — Николай Иванович, все, что я вам скажу, пусть останется между нами, — задумчиво сказал Павел. — Все чаще я убеждаюсь, что никто ничего не делает в преуспевание нашего дела, что государь извещен о существовании общества и только ждёт предлога, чтобы нас всех схватить, — c горечью продолжал он. — Я решил дождаться 26года и принести императору свою повинную голову, чтобы он внял необходимости даровать России те права, что мы добиваемся. — Признаюсь вам, Павел Иванович, что вы рискуете. А ежели государь не примет ваше извещение? По-моему, вам следует сообщить ваш план хоть некоторым членам общества, хотя бы Юшневскому, Муравьеву, хоть для того, чтоб никто не мог заподозрить, что вы ищите спасения личного, делаясь доносчиком дела общего… Пестель посмотрел из темноты, сперва огненно, будто вспыхнув от раздражения, а потом такую боль показало пламя свечи в его взгляде, что сердце Лорера сжалось. Николай Иванович подошёл совсем близко, Павел молча пожал ему руку и задержал крепкую горячую ладонь дольше обычного. Лорер не мог себе объяснить, почему, но не желал чтобы это мгновение кончалось. Павел будто одернул себя: — Иди, Коля, иди… Мне нужно побыть одному. — Отчего Павел Иванович не женится? — спросил Лорер Василия Ивашева как-то внезапно, пылая нежностью и заботой о полковнике Пестеле и в то же время отгоняя от себя страстные и странные мысли. Василий немного растерялся но потом ответил: — Службой занят и делом нашим. — Князь Волконский женился и удачно породнился с Раевскими Ивашев вздохнул: — У каждого свой путь. — Я просто люблю нашего командира всем сердцем и беспокоюсь о его судьбе! — пылко воскликнул Николай Иванович. — Я тоже, — тяжело вздохнул Васенька, — я тоже. ~~~ В конце ноября в Малороссии внезапно поползли слухи о тяжёлой болезни императора, а затем и о его скоропостижной смерти. Павел не особо верил сему, оттого что не любил пустые сплетни, однако окончательно дело для него прояснилось, когда 1 декабря в дом полковника постучался знакомый ему адъютант великого князя. — Иван Андреевич? — изумился Пестель, тут же отдал честь. Адъютант отдал честь полковнику в ответ, передал письмо. — Письмо от великого князя Николая Павловича, поручено передать из рук в руки, — отрапортовал офицер. Пестель силой воли сдержал всякие эмоции, однако его пылкое сердце гулко забилось. Полковник посмотрел на печать с двуглавым орлом — не сломана, значит, не читали, хорошо. — Благодарю, — сдержанно ответил Пестель. — Честь имею, — офицер кивнул на прощание и поспешил к измазанному в грязи экипажу, бурча что-то под нос про плохую погоду и размокшие дороги. В доме Павел скорее сорвал бежевый конверт и с трепетом погрузился в чтение весточки от своего ангела. «Cher cher Paul! Пишу тебе не из радостных дум. Безвременная кончина Его Величества императора Александра, да упокой Господь его душу, погрузила в смятение сердца верных подданных. Ненастье междуцарствия тяготеет над Россией и не ровен час приведёт оное к несчастьям и бедам. Коль брат мой Константин не соизволит взять на себя бремя царствования, чувствую я, ноша сия ляжет на мои плечи. Павел, милый, как никогда прежде мне нужна твоя поддержка. Больше всего на свете я желаю видеть тебя рядом в сей трудный час… … …Приедь ко мне, мой милый друг. Молю Бога о здравии и благополучии твоём. Да дарует Всевышний нам сил пережить охватившие нас несчастья. С любовью, Николь» Павел резко отложил письмо, потом, не веря своим глазам, прочитал еще раз, поднеся к свече. Ворох мыслей пронесся в голове полковника. Император умер… Надо действовать… Ники может стать императором. Какого черта. Какого черта, если есть Константин, папенькин профиль… Надо ехать к Ники, надо ему помочь… Нет, нет, нет! Павел чертыхнулся, вновь отложил письмо, посмотрел на огонь свечи, что испепелял ему душу. Пестель окончательно запутался — сердце в разладе с разумом, пылкий возлюбленный в разладе с расчётливым революционером. Вечером того же дня послышался спешный топот на крыльце полковника Пестеля. — Поль, я предчувствую беду, — ворвался Василий Ивашев к Павлу. Савченко открыл дверь и лишь указал, где барин. Павел сидел за столом в тусклом пламени свечи, пил коньяк, всю комнату заволокло табачным дымом. Паша даже не отреагировал на появление Ивашева, глядя в одну точку куда-то в темное окно. — Поль, ты меня слышишь? — Слышу, — резко ответил он и взялся за голову. — Нам надо что-то делать! Ходят слухи, что император умер, что нас раскрыли, что Чернышев сюда едет и бог знает какие еще толки. — Да… — отрешенно проговорил Паша. — Император умер.Я получил письмо из столицы… От него… — От кого?.. О боже! Поль! От?.. Ты играешь с огнем. — Он пишет, что я ему нужен! — Боже мой, Поль, — взбесился Васенька, — ему нужен твой полк охранять семью и нового императора! А нам надо действовать сейчас, иначе будет поздно. Павел отвернулся, в мучительном сомнении нервически покусывая щеку так, будто контузия сейчас даст о себе знать. — Надо спрятать «Русскую Правду», — проговорил он. — Лорер поможет. — Ты не можешь играть нашими судьбами! — воскликнул на нервах Василий, и от резкости слов Павел, наконец, собрался, строго посмотрел на Васеньку. — Ты не можешь прельщать офицеров высокими замыслами и бросать нас из-за своих страстей! Не можешь выходить сухим из воды, совращая меня, Барятинского, Лорера, Его, — Вася, тяжело дыша от волнения, указал на высокое место великого князя Николая. — Я не совращал Лорера! — Но он в тебя влюблён и выполнит любое твоё поручение — Тем лучше, — строго сказал полковник и тут же добавил по-юношески — А я люблю Николая! — Нет, Поль, — Вася покачал головой, — ты любишь не его, но образ, нарисованный твоим пылким воображением. Ты не нашел во мне своего Патрокла, но и в нем Патрокла нет. — Да пошёл ты, Вася! Не тебе судить о том, кого ты не знаешь! Я все ему расскажу и принесу свою повинную голову, ежели такова моя судьба! — И он снесет твою голову! Поль, послушай меня! Он такой же, как его братья-фрунтовики, часть великодержавной махины. Там нет ни полёта мысли Петра Великого, ни вертеровской готовности погибнуть ради чувств! Павел взбесился, поднялся во весь рост, схватил Ивашева за шкирку. — Ты пришел мне, полковнику Пестелю, читать морали? — Я все еще тебя люблю, Поль! — возбужденно закричал Вася. — И я, я готов погибнуть за тебя!.. Поехали заграницу! У меня есть связи, я найду паспорт… — Ты бредишь, Вася, — наконец полковник собрался и гордо заявил. — Эмиграция мне противна, и другого отечества мне не надо. Я люблю Ники и что-нибудь непременно решу. Мы примем присягу Константину, а далее посмотрим, как разыграть свою партию.Сейчас Трубецкой должен воспользоваться ситуацией. Позови Лорера. Голос Павла был твёрд, суров и не терпел пререкания. Вася в отчаянии отступил. Кивнул и в смятении покинул дом полковника. Павел расправил письмо Ники, с нежностью провел пальцем по красивой подписи возлюбленного. — Николь, мон амур, я должен произвести присягу в полку, а после… к чёрту, сорвусь и поеду к тебе! Революция все равно творится в Петербурге, а здесь она коль и вспыхнет, то и угаснет в миг средь зимних вьюг. Пестель, подуспокоившись, принялся собирать бумаги, относящиеся к черновикам «Русской Правды», сложил своё недописанное сокровище в коричневый кожаный портфель, застегнул, обмотал тканью для большей надежности. В другую сумку, уже небольшую, поместил все николаевские письма и тетрадь с рисунками. Никто не должен сие обнаружить, а сжечь жалко. Павел в последний раз посмотрел на табакерку с николаевским портретом, которую тот подарил на день рождения, вспомнил, как чудесно было летом в Петергофе, среди зелёного лабиринта у серебряного фонтана. Пообещал себе, что они обязательно туда вернутся летом. Вновь будут целоваться вдали от людских взоров, окутанные тайным счастьем. Павел с нежностью поцеловал маленький портрет любимого и поместил его к письмам. Застегнул, замотал тканью. Стук в дверь, и чуть погодя вошли Лорер и Ивашев. — Бонжюр, Павел Иванович, — майор отдал честь. — Коля, Вася, подойдите, — тихо произнёс Павел. — Вы должны спрятать «Русскую Правду», — офицеры напряженно переглянулись. — Закопайте ее в надёжном месте, где-нибудь в подлеске, отправляйтесь без солдат, только вдвоём. Я не пойду, меня могут допрашивать, — Павел отдал Лореру «Русскую Правду». — Вася, а тебе я поручаю спрятать это. Там письма одного важного для дела человека, — Пестель сделал акцент на слове «важного» и по взгляду Васи убедился, что тот понял, кого именно. — Павел Иванович, вы думаете, что мы раскрыты? Следует ожидать арестов? — забеспокоился Лорер. — Предосторожность, — Павел успокаивающе положил ему руку на плечо. — Даст Бог, всё обойдется. Прошу, господа. А мне что-то нехорошо, кажись, приболел, — Пестель хрипло кашлянул. — Выздоравливайте, Павел Иванович, мы все сделаем! — заверил его Лорер и поспешил к выходу. Василий, понуро смотрел на Павла, но более не стал ничего говорить и следом вышел прочь. ~~~ Николай Павлович тайно отправил надежного адъютанта с письмом Павлу в Тульчин и остался задумчиво сидеть за столом у себя в кабинете в Аничковом. Устало потер переносицу, выпрямился по привычке. Потом, как ни в чем не бывало, принялся разбирать особо важные бумаги покойного императора, уже доставленные из дворца. Только верная преданная Шарлотта чуяла, каково сейчас ее занятому делами государства мужу: хуже еще не было. Смерть императора Александра для великого князя Николая была, как гром среди ясного неба. Вся его прежняя жизнь оказалась разрушена, а нынешняя висела на волоске. Шарлотта не знала, что, помимо забот о государстве и подстерегавших венценосную судьбу опасностей, ее супруга снедала тайная тоска по мужчине, по полковнику Пестелю, тому самому, который был с ней любезен и мил на новогоднем балу. К счастью, Шарлотта подноготную их отношений не знала: она вновь была беременна, и лишние волнения женщине в ее положении ни к чему. После принесения присяги Константину потянулись дни ожидания. Никто из братьев не стремился занять опустевший престол. Приезд великого князя Михаила из Варшавы не прояснял ситуацию. — Зачем ты присягнул Константину? -возмущался Михаил Павлович, казалось, за неделю повзрослевший на целую жизнь, только чуть взъерошенные рыжеватые волосы напоминали прежнего Мишу. — Если случится переприсяга, то общество не поймёт. Будет взрыв. — Нет повода тревожиться, -ровно ответил Николай, но на самом деле его трясло изнутри. Каково это: холодное лицо, ни одной эмоции, ровный шаг, когда страх и тоска съедает, стоит остаться наедине с собой. Перед сном Николай читал Библию, старую доставшуюся от бабушки Екатерины Великой — в серебряном окладе, с чеканным изображением страшного суда. Нарвался на фразу: «И святой Павел сказал Совету — до сих пор совесть моя перед вами была чиста». Политически полезная фраза (вот что можно будет сказать Сенату!) вдруг заиграла для Ники другими красками, когда он увидел любимое имя: «Павел… Паша… Как ты нужен мне». Страсти горели подо льдом, политический расчет не мог истребить лавину чувств. Время шло, ответа из Тульчина не было. Забыть про все, обнять Пашу, согреться в его объятиях, чтобы ничего не было: ни хитро грозного Милорадовича, ни безответственного Константина, ни штыков, ни державы и скипетра, только он, буйный полковник, такой родной и страстный, и пусть им потом гореть в аду — с Пашей Ники живой. 3 декабря после очередного путешествия Михаила в Варшаву и обратно вдовствующая императрица, интриганка до старости, заперлась с младшим великим князем шушукаться в своих покоях, вынуждая Николая ждать под дверью. Наконец, вышла, величественная, все еще полная властных помыслов, жизни и сил, и огласила: — Ну, Николай, преклонитесь перед вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении передать вам трон. Миша, опухший то ли после бессонной ночи в пути, то ли от возлияний в придорожных кабаках, тоже собрался вмиг по струнке, смотрел на брата ровно и бессердечно. Они сейчас не мать и брат, они — функции, венценосная фамилия. И эта фамилия снизошла, чтобы передать державу Николаю — ни шагу назад. «Я должен пожертвовать всем, что мне дорого, чтобы покориться воле другого… — терзался Николай Павлович, тем не менее, не отказавшись от семьей возложенной на него ноши. — Паша, Паша, где же ты? Что нам делать?» — Мой бедный Николай, — ластилась жена вечером. — Какое несчастье! Я так грущу, что мы не сможем больше спокойно жить в нашем доме… — Да, теперь ничего не будет как прежде, — отрешённо сказал супруг. — Я так боюсь, за тебя, за нас. Но что бы ни случилось, знай: до конца своих дней я буду с тобой. Николаю были отрадны эти слова жены, но как сейчас хотелось, чтобы их произнес любимый Паша, наваждение великого князя. Ники был настолько истощен и оглушён событиями, что не желал спать ни с женой, ни с фрейлинами, хотя обычно это успокаивало его, но сейчас не до чего было, только бы пережить все испытания, не просчитаться, а потом… Потом приедет Паша, чтобы никогда уже не уезжать, останется служить в гвардии. Было принято решение упрашивать Константина дать манифест с отречением, чтобы нежелавший царствовать император приехал и легитимизировал восшествие на престол своего брата. Николай писал письма в Варшаву. Однако и брат отказывался приехать, и от Паши не было вестей… Нервическое ожидание окутывало Николая, окутывало холодный Петербург, что ждал снегопад или бунт… 12 декабря прибыл курьер с юга. Генерал Дибич из Таганрога сообщал о заговоре во второй армии. Были приложены доносы, в том числе и Майбороды с упоминанием нарушителя спокойствия полковника Пестеля. ~~~ Присяга Вятского полка новому императору Константину состоялась 6 декабря. Лорер любовался полковником и отметил, что Павел пред фронтом своих солдат был мрачен и серьёзен, всем собой напоминал Бонапарта. — Да здравствует император Константин! — громогласно воскликнул Пестель. «Я готов следовать за ним повсюду — подумал Лорер. — Боже, я бы все отдал, чтобы это Павел Иванович был моим императором… вернее президентом» — Ура! — ответили солдаты, и Лорер вместе с ними. После присяги офицеры Вятского, которые были также и членами Южного общества, обедали у Пестеля. Савченко разлил всем борща и удалился. Тревога и неопределённость сгустились, как туман. — Что далее будет? — спросил у Павла Лорер. Все подняли на него глаза, ожидая каких-то решительных слов и призыва к действию, но Пестель молчал. Павел и сам не знал, что дальше. Сердце звало бросить соратников и сорваться к Николаю в столицу, разум тормозил сию затею. Новый отпуск в напряженный период междуцарствия определённо не дадут. Уехать без спросу? Рискованно, могут догнать. Сие будет выглядеть особенно подозрительно с учётом того, что общество почти раскрыто. Остаться здесь и готовить выступление? Без хода северян сие будет сущее самоубийство. А решится ли Трубецкой хоть на какое-то действие, или опять будет медлить и осторожничать в своей манере было совершенно неясно. — Служба, Николай Иванович. Просто служба, — ответил полковник после минутного молчания. — Но… — Мы должны ждать, — холодно ответил Пестель. — Дело за столицей. Однако, когда наш полк встанет на караул 1 января, у нас будет замечательная возможность поддержать выступление Петербурга. Представьте, 40 тысяч штыков на марше, дабы поддержать становление молодой республики, — Павел, с трудом натянув улыбку, хлопнул Колю по плечу. Отметил, как Лорер и остальные приободрились. К вечеру к Пестелю неожиданно прибыл штаб-офицер из Черниговского полка и передал записку, написанную карандашом. «La société еst decouverte: si un seul membre sera pris—je commence I'affaire. С. Муравьев-Апостол» — Безрассудством он сведёт себя в могилу, — пробормотал Павел. Смял записку и выкинул в огонь. Наблюдал, как золотые языки поглотили листочек, на мгновение вспыхнувший ярко, но после обратившийся в кучку пепла. «Так и мы сгорим… — мрачно подумал Павел, — Быстро, без всякого толка и останется лишь никому не нужный прах» Медленно потянулись проморзглые дни ожидания. Неизвестность угнетала Павла. Хотелось перечитать письма Николая, а их уже нет под рукой. Павел вечерами сидел один, курил трубку, вертел чёрный кремниевый пистолет с серебряными узорами — подарок Ники — думал о своём ангеле. Порывался поехать на его зов, как-то крикнул Савченко собирать поклажу, но после передумал, и вновь заперся с трубкой и пистолетом. Воспоминания кружились в помутненном сознании. И о бескрайних полях, где они гуляли вместе, и об уютной квартире на Мойке — гнездышке их тайной любви, — и о лебединых балах, где восхитительно красиво кружился Ники, а после сбегал с Пашей целоваться посреди дворцовой роскоши. Может надо отказаться от революции вовсе? Был бы Павел сейчас с ним, служил бы в гвардии, и они могли бы видеться, хоть каждый день. Прекрасная картина открылась перед взором Пестеля, но внутри него завыло то, что отличало Павла от того же Владимира — жажда справедливости. Желание не получить выгоды для себя и обустроить личное счастье, а стремление принести благо общественное. Искоренить зло, душащее Россию, обеспечить стране лучшее будущее. Пестель видел в том смысл своей жизни, и отринув сие, он никогда бы не стал счастливым, даже если бы и мог быть с Ники каждый день. — Прости меня, Николь. Я не приеду к тебе сейчас, но обязательно прибуду, когда Трубецкой свершит переворот. Мы будем вместе в новой чудесной России, — прошептал Павел в тишине своего дома, и лишь вьюга за окном была ему ответом. 12 декабря Барятинский известил Пестеля, что в Тульчин приехал генерал-адъютант Чернышев с каким-то подозрительным поручением. Чернышев, Витгенштейн и Киселев имели секретное совещанне, и следует ожидать самого худшего. Вечером после этого известия в доме полковника собрались приближенные к Пестелю: Барятинский, Ивашев, Юшневский, Лорер. Пересказывали байки, чтобы успокоиться. — Говорят, первый донос, который доставили покойному государю, — рассказывал Алексей Петрович, — был кинут в камин. «Мерзавец, выслужиться хочет», — так и сказал государь. — Говорят, что кур доят, — мрачно заметил Павел, вспомнив поговорку денщика Савченко. — Уничтожим все компрометирующие бумаги, — распорядился Пестель. — И готовимся к самому худшему. Все подавленно молчали, но тут Лорер воскликнул: — Знайте, ваш полк пойдет за вами в огонь и воду! — Верю, Коля, верю… — Павел по-доброму улыбнулся ему, но в глазах читалась непомерная грусть. Оставшийся вечер офицеры рыскали по дому Пестеля в поисках всяких бумаг, а после беспощадно жгли улики. Костёр пылал ярко, сжигая письма, списки, отчёты, поручения. Горел труд их последних лет, словно целая жизнь. Расходились в полночь. Павел еще попросил остаться Николая Лорера, на что Василий Ивашев ревниво зыркнул, но кто будет перечить полковнику Пестелю: всегда он делал по своему, не жалея ни себя, ни других во имя своих идей и страстей. Василий, будто в последний раз, поглядел на возлюбленного Поля в мундире, запечатлел в памяти его взор горящий, суровые черты на контрасте с мягким овалом лица, чтобы не забыть… — Николай Иванович, меня могут арестовать, — со спокойной отрешённостью сказал Павел Лореру наедине. — Может, еще успею дать вам поручение маленькой записочкой, хотя бы карандашом написанной — исполните без отлагательства то, что там прочтете… — и внезапно добавил. — Хотя бы из любви ко мне. — Все исполню, Павел Иванович, все, что скажете, — страстно прошептал Лорер. Они обнялись. Павел пылко обхватил офицера, наслаждаясь крепкими мужскими объятиями, запахом кисловатых духов, что напомнили Никины, и ответностью, легкостью чувств. «А что если больше никогда? — промелькнуло в голове у Павла. — Ни любви, ни поцелуев, ни даже мужских объятий, только каземат или смерть? Сей молодой человек здесь, такой податливый, такой свежий и пылкий, с тем же именем, что и у Него, но, по счастью, с другой фамилией…» Павел чуть отстранился, прижался лбом к колиному лбу. Майор доверчиво льнул к нему, соблазн окунуться в страсть напоследок был столь велик… К черту! Пестель чувствено припал к мягким губам офицера. Лорер вздрогнул, хотел отстраниться, но Павел схватил его за алый воротник мундира и не отпускал. — Павел Иванович, что вы делае… — Тшш, — прервал его Пестель, горячее дыхание опалило лицо Лорера.— Я чувствую, что ты меня любишь. — Но… — пробормотал Лорер, затем затаил дыхание от того, что Павел жадно прильнул к его шее, — но это же грех… — К черту, и так вся жизнь грешна, — прошептал Павел, лаская нежную кожу. В памяти предстал Ники, Пестеля кольнула совесть, но он смог заглушить ее своим отчаянием и продолжил. Чуть погодя, Павел внимательно заглянул в серые глаза офицера. Щеки Коли горели от смущения. — Возможно, это наша последняя ночь на свободе. Лорер сглотнул. Пестель взглядом задал немой вопрос, а рукой указал на диван. У Коли перехватило дыхание. Чтобы он и обожаемый Павел Иванович… В голове забегали картинки, пугающие и будоражущие. А ведь и правда, возможно, это последний день, когда они видятся, когда Коля еще может восхищаться этим невероятным человеком. Не веря самому себе, Лорер кивнул… После Павел попрощался с Лорером, будто не случилось ничего особенного. Для майора же открылся новый удивительный мир, и он жалел лишь о том, как мало времени им осталось. Лорер покинул дом Павла, полный новых впечатлений, готовый умереть или пойти на каторгу во имя прекрасного полковника Пестеля. Свечи еще горели, кругом мертвая тишина, только где-то стук колес отъезжающего экипажа да лай собак. На следующий день в Линах был получен приказ из штаба армии, где говорилось, что командиру 1-й бригады 18-й дивизии генералу Кладищеву и полковникам Пестелю и Аврамову предписывается немедленно явиться в Тульчин в главной штаб. Объяснялось это тем, что 1-я бригада с 1 января должна была вступить в караул в главной квартире армии, и потому трое ее старших офицеров должны получить соответствующие инструкции. Павел предчуствовал катастрофу, но не мог быть ни в чем уверен. Они с Лорером по десять раз перечитывали приказ, но не находил ничего особенного. Разве что фамилия «Пестель» была упомянута три раза. — Что вы будете делать, Павел Иванович? — после ночи с полковником они общались как раньше, однако Лорер смотрел уже с поистине собачьей преданностью на рокового Пестеля. — Я не знаю… — Павел представил палец к виску, прикрыл глаза от головной боли. Последнее время не здоровилось. — Я не поеду, я болен. Так и следует передать Киселеву… Павел устало присел в кресло, Лорер заботливо подал ему стакан воды. — Николай… — пробормотал Павел, затем чуть сжал губу — нет, сие имя сильно кололо душу. — Коля, я прошу позови Юшневского. Как можно скорее. — Будет исполнено! Когда фигура офицера на коне скрылась из виду, Павел поднялся, пошатываясь побрел к ящику. Достал яд, который хранил еще с Заграничных походов. В последний раз проверил, не осталось ли каких-либо компромитирующих бумаг, затем крикнул Савченко готовить экипаж. Когда Лорер вернулся с Юшневским, Павел уже сидел в санях, укутавшись в бежевую овчиную шубу. — Павел! — Алексей подскочил к нему. — Неужто ты поедешь к своей погибели?! А как же мы, как же дело наше?! Кто тебе дал право решать за всех?! — А зачем же ты следовал за мной, раз у меня нет права решать за всех? — резко ответил Пестель.- Будь что будет. Даже если это конец, мы не пролили ни капли их подлой крови. Мы первые жертвы великой войны, а это значит война началась. — Подожди, что то наверняка можно сделать! Там в Тульчине у штаба уже расквартирована твоя рота, которая готовится взять караул 1 января. Созовем, захватим штаб, начнём! — Я вел вас к победе, а не на убой. Савченко, едем! — Павел! — но сани уже укатились прочь. — Николай Иванович, мы немедленно скачем в Тульчин! Галопом мы обгоним Пестеля и успеем поднять роту! Ну же вперёд, времени нет! Офицеры вскочили на коней и быстрее ветра помчались по зимней дороге. Павел был погружен в свои мысли, оттого и не заметил промчавшихся мимо Лорера и Юшневского. В руках у полковника была ампула с ядом, а думы крутились вокруг образа Николая. Ни к кому из своих любовников Павел не испытывал такой испепеляющей страсти. Паша более всего сейчас хотел бы окунуться в объятия своего ангела. Ощутить его изящные пальцы на своих волосах, услышать низкий бархатный голос, успокаивающий мысли. Прижаться бы к его плечу и ни о чем не думать. Пронеслось в голове: «Даже если меня арестуют, я все равно поеду к нему.» В мыслях о Ники, Павел погрузился в сон. В это время, Лорер как майор Вятского полка спешно поднял роту и приготовился выстроить их у штаба. Солдаты во всем слушались своего командира, и Коля был уверен, что за Пестеля те пойдут в огонь и в воду. Юшневский беспокойно бродил туда-сюда. В штабе было подозрительно тихо. «Может зря мы переполошились, может и не будет ареста», — раздумывал Алексей Петрович, ежась от зимней стужи. Скрип саней по свежевыпавшему снегу — приехал Пестель. Павел был уставший, хмурый, чуть покашливал. В глазах отражалась терзавшая его последние месяцы душевная мука. Однако собрался — проводил строгим взглядом солдат, строем идущих во внутренний двор штаба. — Павел, здравствуй, — произнес Юшневский. Пестель недовольно покачал головой. — Пойдём, — холодно произнес он. Во дворе Лорер выстраивал роту, а в это время Юшневский указал на окно. — Чернышев в штабе, вон окно. Павел разглядел черной тенью прямой силуэт генерала. — Господин полковник, рота для исполнения ваших приказаний построена, — отчитался Лорер, подбежав к Пестелю. Затем спустил голос до полушепота. — Солдаты сагитированы. Мы готовы! — Павел, решайся. Захватим штаб, — давил Юшневский. Но Пестель решил иначе. Сбросил шубу, вышел к солдатам. С уважением кивнул генералу Чернышеву и получил лёгкий кивок в ответ. — Здорово, ребята! — обратился к роте своего полка. — Здравие желаем, Ваше Высокоблагородие, — вяло донеслось в ответ. — Отставить! — строго крикнул Пестель. Обратился вновь: — Здорово, ребята! — Здравие желаем, Ваше Высокоблагородие! — в этот раз хором громко и чётко ответили солдаты. И Павел произнес речь. Как давно, еще юношей, снилось ему, как, подобно Наполеону, произносит он речь перед солдатами, перед землей и небом, и ведет их к победе, бросая весь мир к ногам своей армии. Мира не получилось — Павел смог сказать лишь то, что было у него на душе. — Тот командир хорош, который любит, и за любовь свою готов и сам сгинуть и вас погубить. Судьба солдата погибать за Родину и нет чести выше! Помирать все равно придётся и вам и мне. Смерти бояться — всю жизнь трусом быть. Хорош солдат, который так любит, что не боится вовсе! А значит свободен. Вот и всё. Прощайте. В своей речи Павел признавался в любви: России и великому князю Николаю Павловичу. Две главных любви в жизни Павла Ивановича оказались в разладе в его душе, но одинаково леденяще-трагичны. Тем не менее, на миг полковник почувствовал охватившее его счастье и восторг от правильности сказанного. Павел произнёс свою прощальную речь, и она была прекрасна. Пестель отвернулся от бессмысленного кровопролития. С благородством обреченного он направился в штаб, чтобы сложить свою голову на алтарь Отечества. — Павел, а нам, что делать? — воскликнул Юшневский. — Так если я сейчас прикажу перерезать штаб, так в миг станем душегубами — Пестель скривился. — Уподобимся ворам, которые убивают, лишь бы не попасться, — кивнул на прощание. — Ждите вестей из столицы, а наше дело сыграно. Прощайте. Павел открыл дверь и расстался со свободой навсегда, хотя тогда он еще этого не знал. А майор Лорер восторженно воскликнул вслед своему герою: — Ура полковнику Пестелю! ~~~ Донос капитана Майбороды дрожал в николаевской руке. За окном израненым зверем выла метель. Смеркалось. Город погружался в синюю ненастную мглу. Днем 13го декабря к Николаю явился генерал от инфантерии Ростовцев и поведал о масштабном заговоре в гвардейских частях и об их планах о выступлении во время переприсяги, однако имен названо не было. Николай решительно начал принимать меры, чтобы сорвать планы заговорщиков — на кону стояла его жизнь, жизнь его семьи и судьба Отечества. На государственном совете Николай назначил присягу Сената на 7 утра, а сразу после — переприсягу полков. Вечером этого тяжелого дня он обнял жену и прошептал: «Обещай мне, если завтра придется умереть, умереть с честью». Шарлотта кивнула, напуганная и смелая одновременно. С детства ее учили танцевать, держать лицо, быть верной своему венценосному мужу и умереть с достоинством, если дела монархии пойдут не так, как планировалось. Николай нежно поцеловал жену в лоб, потом погладил по голове спящих деток — маленькие ангелы — и с огромной тяжестью на сердце удалился в свои покои. При свете колыхающихся от сквозняка свеч Николь вновь прочёл донос о причастности полковника Пестеля к тайному обществу. После минувших напряженных недель междуцарствия, предательства родного старшего брата и вестей о заговоре в столице Николай мог бы поверить во что угодно, но только не в это. Паша никак не мог быть заговорщиком, не мог обнимая и целуя великого князя замышлять цареубийство! Не мог и все тут! Николай отбросил листок на стол и схватился за голову. А если все же мог? Если его свободолюбие зашло сильно дальше пустых разговоров? Ведь он так и не приехал, а уже завтра декабрь минует свою середину. Николь закусил губу от боли. — Пустое, — разумом оборвал Ники себя. — Вероятно он занят в полку из-за междуцарствия. Или Витгенштейн не отпустил, или… — Николай вновь пробежался взглядом по доносу — или его уже арестовали… Холодок пробежался по спине Ники. Нет, разумеется, Павел не мог его предать, а здесь определённо присутствует наговор на полковника. Сердце наполнило возмущение из-за самоуправства Дибича. — Да кем он себя возомнил! — воскликнул Николай. Великий князь сел за стол, взял пустой лист, перо, и принялся писать отзыв ареста на правах Императора Всероссийского. — Проверил клевете какого-то там капитана, повелел арестовать честного человека, — возмущался про себя Ники. Наконец поручение освободить Пестеля было готово, и Николай запечатал его, решив отослать завтра после переприсяги. Подуспокоенно выдохнул. Снежинки вихрем кружились за окном, Николай проводил их взглядом. Но душу съедала тревога и предчувствие большой опасности: Николаю казалось, что весь мир сузился до одной черной точки завтрашнего дня, ведь завтра поутру он либо государь, либо мертв. Больше всего Ники хотел бы, чтобы Павел сейчас был здесь. Положил бы руку на эполет, поцеловал бы в висок сострил бы в своей манере, что отныне останется жить с Ники во дворце и никто не смог бы его выгнать. Николь хмыкнул, сердце царапнула кошка. Ники взял пустой листок и перо, чтобы написать новое письмо возлюбленному.       «Mon ami Paul! Милый, я несчастен без тебя. Свершилось то, что я более всего опасался — отныне я Император Всероссийский. Неладные дела творятся в столице — мне донесли, что Петербург кишит заговорщиками. Они проникли в самое сердце империи — гвардейские полки. Сильны мои опасения за переприсягу, как бы не сотворили сии безумцы возмущения в полках.       Павел, в одном доносе упоминалось и твоё имя… Заговор в частях второй армии, и ты как его руководитель. Донос некого капитана Майбороды из твоего Вятского пехотного полка. Я не желаю верить его гнусной клевете!        Я отозвал арест, который на тебя направил генерал Дибич из Таганрога. Нет предела моего возмущения его самоуправству по отношению к тебе, ведь я знаю тебя и уверен, что донесение сие лишь постыдный наговор на командира. Коли некоторое время ты проведёшь под арестом — прошу прими мои искренние извинения. Однако я же говорил тебе, что твоё свободомыслие до добра не доведет! Надеюсь, сей нелепый казус станет тебе уроком.        Паша, мон амур, я жду тебя в столице. В моей власти дать тебе любую должность за всё, что ты для меня сделал. Предвижу прекрасный миг, когда ты станешь моей опорой в грядущем царствовании.       Дописываю эти строчки, глядя как за окном бушует страшная метель. Неспокойно на душе моей — завтра будет переприсяга, и дай Бог, чтобы всë прошло без происшествий. А коль мне будет суждено погибнуть, знай, что только с тобой я жил. Жду тебя, мой Паша, да храни тебя всемилосердный Бог! Император Николай I, а для тебя навсегда Николь» Николай запечатал конверт и спрятал его в мундир близко к сердцу. Задул свечи, помолился Богу в вечерней молитве. Молился за благополучие переприсяги, за благо и покой империи, за здравие ближних, молился и за Павла. Засыпая, представлял их грядущую встречу, когда они смогут наконец быть вместе, в полудреме, как наяву, видел их любовное гнёздышко на Мойке. Николай еще не знал, что Пестель арестован за реальное участие в заговоре, что завтра полки восстанут с полного согласия Павла Ивановича, который жаждал от Трубецкого решительных действий, что при их следующей встрече Пестель будет в цепях. Сия ночь была последней в жизни наивно-влюбленного великого князя Николая, заложника своих братьев. Следующий день породит сурового Императора Всероссийского Николая I, и присягнувшие полки впервые воскликнут ему: «Ваше Императорское Величество!»