Незаправленные кровати

— Вам двоим давно пора потрахаться, — Цзянь И цепляет зубами рисовый шарик, размазывает крошки фритюра вокруг своего рта с довольной ухмылочкой. Ухмылочка «Я все про всех знаю и я уже все за всех решил», такая же самоуверенная, сколько и блефующая. Гуаньшань уверен процентов так на шестьдесят пять, что этот долговязый не дошел со своим предметом воздыхания даже до третьей базы. Он считывает это по тому, как сверкают восторженные светлые глазки на слове «потрахаться». — Бля, завали, — устало рявкает он, даже не посмотрев в его сторону; комкает салфетку в кулаке, отбрасывая ее на пластиковую поверхность. — Послушай, рыжий, — чокнувшись горлышком своей бутылки об его, зажатую в руке неподвижно, друг склоняется ближе, отстраненно оглядывая площадку перед закусочной и сидящих за столиками посетителей: пузатых работяг, щебечущих женщин и школьников, которым, на самом деле, еще было рановато здесь тусоваться, но кого это реально волновало, — я, конечно, в курсе, что ты у нас та еще тугая задница. Но сколько времени прошло с его возвращения — месяца три? Четыре? И на какой он успел утащить тебя в свое роскошное логово — в которое ты, кстати говоря, отправился с превеликим удовольствием? Так и в чем, собственно, ваша проблема? — У меня не было выбора, — ворчит Гуаньшань, отпивая свое пиво и нарочно избегая настырного взгляда, — этот уебок разнес мне всю квартиру. — Расскажи это кому-нибудь другому, чувак, — скептически фыркают сбоку. Когда он, решая оставить этот ценный комментарий без ответа, все же поворачивается и молча уставляется на Цзяня И, тот широко лыбится, вскинув белесую бровь. Гуаньшань и сам знает, что его отмазки ни на что не годятся. Он и Хэ Тянь ведут себя так, будто их обоих все устраивает. Когда они собираются в компании, их бедра соприкасаются под столом, и в поле зрения Гуаньшаня постоянно попадает привычная улыбка, почти насмешливая, иногда мягкая — и это похоже на то, какими они были несколько лет назад, когда между ними висела эта с ума сводящая неопределенность (и правда заключалась в том, что каждый из них уже тогда все прекрасно понимал). Периодически, когда появляется свободное время, Гуаньшань готовит для них домашнюю еду; Хэ Тянь подходит к плите, предлагает свою помощь — спасибо, господи, теперь он справляется куда лучше, чем в школьные годы, — и он ловит себя на том, что в ребрах начинает скрести от этого простого занятия, будто он наблюдает за тем, что давно должно было исчезнуть, кануть в лету воспоминаний, но вот оно — по-прежнему здесь, каким-то чудом. По вечерам они иногда смотрят матчи вместе, или какой-нибудь старый фильм, или тупую комедию про кунг-фу; кто-то заказывает доставку, пиццу или мясо на гриле, или что-нибудь выпить, и они раскладывают все на кофейном столике или на полу, сидя друг напротив друга на безопасном расстоянии, по очереди передавая друг другу сигарету. Бывают дни, в которые смазливая физиономия Хэ Тяня красочно расцветает акварелью — серыми, желтыми и багряными. Когда его пухлые губы трескаются и истекают кровью, а на острых скулах проступают ссадины. В такие дни у них происходит обоюдный обмен — душевная боль на физическую — и никто никогда не извиняется правильно, и в огромном доме на несколько дней повисает густая могильная тишина. Временами Хэ Тянь вскакивает посреди ночи от кошмаров и приходит в его комнату, как раньше: бесшумно залезает под одеяло и прижимается спиной к спине, думая, что Гуаньшань заснул. Наутро они просыпаются в обнимку, крепко вжавшись друг в друга, и весь оставшийся день делают вид, что ничего не происходило. Правда, в последний месяц Хэ Тянь почему-то приходить перестал — и теперь Гуаньшань растерянно пялится в потолок до трех ночи, пока его веки, в конце концов, не смыкаются от усталости. И, честно: он в душе не ебет, что все это значит и что ему со всем этим делать. Гуаньшаню кажется, что он захлебывается. Ему кажется, что надежная почва вырывается из-под ног и он летит. Стоило ожидать, что когда этот придурочный объявится, то затянет в себя вокруг все, как хренов торнадо. У него не было и шанса. И это бесило. Осознание того, насколько легко Хэ Тяню удалось зайти обратно. Не потребовалось даже обтирать, ради приличия, подошву на пороге. Можно было просто снести дверь с ноги и пригласить себя, без ведома хозяев, чтобы быть обнаруженным уже позже, не оставив права на выбор: ну здравствуй, засранец. Вот и я. Порой Гуаньшань так ненавидит его взгляд, темный и одержимый, его руки, грубые и чрезмерно жадные, его рот, жестокий и разрушающий. Все то, что заставляет его разворачиваться и волочиться туда, откуда он так отчаянно пытался сбежать. Где глаза будет щипать, а в сердце будет слащаво ныть. Он ненавидит это от всей души и до скрежета зубов. И принуждает себя вспоминать: каково это было, когда улицы, по которым он слонялся, были, подобно призракам, монохромными и блеклыми. Когда любые звуки напоминали сплошной белый шум. Когда все, что он мог — это перемещаться в пространстве, механически делая работу, записывая лекции, ковыряясь в грязных подержанных тачках, собирая жирные, промасленные тарелки. Играя одну и ту же монотонную мелодию: четыре несменяемых аккорда, от которых соседи за картонными стенами вешались, и самому ему хотелось того же. Стыдливо сжимая себя в обволакивающей темноте, представляя, как его вбирает в себя горячий рот, как по низу его живота скользят тонкие черные пряди, как ему шепчут о том, как он сильно нужен. Вытирая мокрые глаза и матеря себя после, каждый чертов раз. Он все еще делает это, до сих пор. Комната уже другая — просторная, светлая, и темнота в ней ощущается совсем не такой, как прежде. Теперь Гуаньшань думает о том, что однажды дверь может открыться. Что однажды Хэ Тянь решит, как делал это всегда, что: к хуям все. И придет к нему, не спросив, можно ли. И останется рядом. Гуаньшань все еще не может понять, боится ли он этого или, напротив, ждет, когда это случится. Что он точно знает, так это то, что проклинает свою слабость. Противно шелестящую ему на ухо: «ничего страшного, если никто не узнает». Он стирает холодную каплю с зеленой глади пивной бутылки и вытаскивает телефон. Пальцы в прострации скользят по экрану, вводят код и открывают мессенджер. Цзянь И фальшиво напевает какую-то попсовую песню, доносящуюся из колонки над входом в забегаловку, и его действие остается непойманным. «Долго еще будешь шляться где попало, ублюдок?» Сначала Хэ Тяня не было в городе неделю, которая впоследствии выросла до трех. В командировках он пользовался иностранным номером, так что Гуаньшань мог свободно писать и удалять сообщения из их переписки в дни, когда засыпать становилось сложнее. Где-то глубоко внутри он осознавал, что ведет себя как полный кретин. Но так было проще. Суть заключалась в том, что для внимания Хэ Тяня этот сомнительный ритуал никак не предназначался. Поэтому Гуаньшань не ожидает того, что на его сообщение-в-никуда спустя несколько минут приходит ответ. «Как грубо. Кое-кто соскучился?;)» — Твою мать, — вырывается из груди с паникой, которая в мгновение охватывает его, как если бы Гуаньшань попался на воровстве и его схватили за руку. Ладони резко потеют; в голове разливается горячая лава. Цзянь И, закрыв рот на середине распевки, рассеянно хлопает ресницами. Насторожено озирается вокруг в поисках источника тревоги. — Что такое? — Да нет, ничего, — Гуаньшань быстро сворачивает переписку и прячет телефон в карман. — Хэ Тянь… похоже, прилетел домой. Он неловко гладит затылок ладонью. Словно бы стараясь стереть этим жестом излишнюю озабоченность. — Эм, мне, наверное, пора уже. Цзянь И жмет плечами и не выглядит особо разочарованным его внезапным уходом. — Никаких проблем. Сиси все равно меня уже заждался. А ты летаешь в облаках весь вечер, так что собутыльник из тебя сегодня так себе. Без обид. Ухмылка его понимающая и очевидная, когда Гуаньшань выкладывает свою часть налички на стол чересчур поспешно. — Мо Гуаньшань, — он смотрит за плечо напоследок, выжидающе кивнув Цзяню И. Друг, вероятно, передумав, лениво машет на него рукой, — а, неважно. Передавай пинок под зад этому говнюку. ххх Горящий свет, льющийся на улицу из окон дома, заставляет его ускорить шаг на подходе к двери; Гуаньшань раздражается на собственную реакцию и, осознав это, оттягивает колючие пряди на макушке. Он заходит внутрь, не издавая громких звуков; тормозит в прихожей, снимая куртку; возится с кроссовками и не обосновано долго влезает ступнями в тапки. И все равно, задержаться не получается. Хэ Тянь обнаруживается курящим над включенной вытяжкой, возле плиты. Его волосы наполовину высохшие после ванной, черная домашняя майка обтягивает торс, на узких бедрах болтается резинка свободных штанов. Увидев Гуаньшаня, его глаза по-кошачьи сужаются. — Мог бы и предупредить, что вернешься сегодня, — кидает тот, подходя к кухонному острову, с явным намеком на упрек. Игнорирует то, как обоняние жадно ухватывается за знакомый жасминовый запах геля для душа и, резкий, табака. — С возвращением меня, — улыбка Хэ Тяня тонкая и саркастичная: упрек делает разворот на 180 градусов и несется в обратную сторону. Между ними повисает неловкость, которая, как помнит Гуаньшань, могла возникнуть в тот странный период, когда они еще толком не знали друг друга, но каким-то образом Гуаньшань уже готовил Хэ Тяню ужины, а Хэ Тянь дрался за Гуаньшаня до крови и стертых кулаков. Может, так и было с самого начала, у них двоих. Пиздецки противоречиво и недосягаемо для понимания. Как же так вышло, что теперь Гуаньшань живет с этим парнем под одной крышей, знает, что от его объятий хрустят позвонки и спирает дыхание, но при этом никто из них не может просто протянуть руку и коснуться другого? В недалеком прошлом Хэ Тянь по старой привычке нарушал его границы постоянно — лапал по-свойски, таскал на руках, как сраный трофей, лип к нему, как банный лист, не оставляя в одиночестве более чем на пару часов — то ли одержимо желая наверстать упущенное, то ли боясь, что Гуаньшань передумает и в этот раз пошлет его нахуй уже по-настоящему. По правде говоря, Гуаньшань был очень, очень близок к этому. А затем, в какой-то момент, это прекратилось. Примерно тогда, когда Гуаньшань начал отвечать ему слишком яростно и взрываться на любую мелочь, малейшую провокацию, к которым, казалось бы, должен был давным-давно привыкнуть. Но сейчас все работало иначе. Сам того не осознавая, Хэ Тянь ковырял старые раны ногтями, а Гуаньшань был слишком, мать его, гордым, чтобы высказать все, как есть. — Я, эм, — избегая смотреть в глаза, словно нагадивший щенок, он постукивает носком тапка по паркету, — не убирался тут особо, пока тебя не было. Гуаньшань говорит это вполголоса и с долей показной борзости, уверенный в том, что разведенный им за прошедшую неделю беспорядок послужит причиной для очередных пререканий (они даже толком не успели поздороваться). Но, к его удивлению, Хэ Тянь не злится. Обернувшись, он осматривает гостиную. Плед, висящий на подлокотнике дивана. Пустые пачки из-под чипсов, бутылки газировки на полу и кофейном столике. Разбросанные джойстики, гора футболок на пуфе. Переводит взгляд на него, с теплой усмешкой на губах. — Все в порядке. Мне даже нравится. Гуаньшань вопросительно выгибает бровь и он поясняет: — Так намного уютнее, м? Потерев переносицу ребром ладони, Гуаньшань кратко кивает и опирается на столешницу. Лицо Хэ Тяня похудело за время поездки. Тело — он обращает внимание не сразу — тоже. Синяки под глазами стали привычным атрибутом для перелетов, и зная, что Хэ Тяню не удается спать нормально где-либо еще, кроме дома, Гуаньшань больше не находит их такими пугающими. Ему одновременно хочется и не хочется знать о том, чем он занимается там, в этих поездках, высасывающих из него столько жизни. Работа Хэ Тяня теперь, в каком-то роде, включает в себя часть семейного бизнеса, который, подобно спруту, охватывает разные направления на международном рынке. И Гуаньшань в курсе, что простыми сделками о купле-продаже этот бизнес не ограничивается. Он видел их методы ведения дел собственными глазами. Видел их людей — ходячих машин для убийств, с кобурой, припрятанной за пазухой, и руками, способными размозжить череп, как спелую дыню. И то, что Хэ Тянь является сыном и братом одних из самых известных и опасных личностей в стране, не рисовало картину приятнее. То, что при этом, возвращаясь домой, он вел себя как обычно, казалось невыносимым. Домой прокатывается в мыслях ртутным шариком. Гуаньшань до сих пор так и не привык к этому месту. Хотя бы научился в нем засыпать. У него было достаточно времени подумать над тем, почему Хэ Тянь так хотел, чтобы ему захотелось здесь остаться. Одному, впрочем, спать в этом гигантском здании было невозможно. И дело было даже не в обостряющемся чувстве незащищенности среди этих слишком просторных, полупустых комнат. Первые пару командировок Гуаньшаню казалось, что Хэ Тянь может просто взять и не вернуться. Снова. Что этот мудила смоется в неизвестном направлении, как уже сделал когда-то. Эта мысль прилично мотала ему мозги. Гуаньшань задерживался допоздна на сменах, чуть ли не через день оставался на ночевки у Цзяня И и Чжаня Чжэнси. Босс в мастерской вечно докапывался, потому что он начинал косячить с покраской и забывать инструменты, и постоянно твердил, чтобы Гуаньшань взял себя в руки. И когда Хэ Тянь, наконец, приехал, он был настолько зол, что чуть не разбил ему рожу. Он прослеживает за тем, как рука напротив стряхивает пепел в стеклянный стакан на столе: длинные пальцы, острые, но крупные костяшки, струйка дыма, волнисто ползущая вверх. Прищур Хэ Тяня напоминает сытую лисицу, тайком пробравшуюся в амбар. — Так что там было насчет «ублюдка»? Уже чувствуешь себя лучше, когда я здесь? — Боже, отвали, — протягивает Гуаньшань, растирая ладонями лицо. Это унизительно. Он такой тупица. — Ты никогда прежде не писал мне во время поездок, — произносит Хэ Тянь; голос так и сочится удовлетворением. — Я и не собирался, — сердится сам на себя, кусая нижнюю губу. — Ты надолго задержался, а жить здесь одному охуеть как некомфортно. Вот и все. Хэ Тянь задумчиво покручивает сигарету в пальцах, хмыкнув. Чувствуя, как распаляется, втянув воздух сквозь зубы, Гуаньшань договаривает: — Я, бля, тебе не собачка, чтобы таскать меня всюду, куда тебе захочется, а потом… «Бросать» не звучит в этом предложении. Но этого и не требуется. Будто бы поймав не вылетевшее слово из его уст, Хэ Тянь стреляет в него глазами. — Гуаньшань. Собственное имя пробегает по позвоночнику до затылка как юркое насекомое. — Я никуда не денусь. Это просто работа. Ничего больше. — Да кто сказал, что меня это вообще волнует? — огрызается Гуаньшань, поджимая плечи к голове. Кто сказал, что ты не врешь. Хэ Тянь вздыхает, долго и утомленно. Напряженная кисть с зажатым фильтром тянется к его запястью, окутывая сизыми невесомыми язычками, и Гуаньшань на рефлексе дергается назад, а потом замирает, уставившись на него. Темные брови недовольно сдвигаются, губы сужаются в нитку. Глаза словно небо, затянутое свинцом: молнии, пляшущие в зрачках. Ресницы длинные, и зрачки — два лезвия, режущие по живому. Даже заебанный перелетами и еще хрен-знает-чем, происходящим по ту сторону, умудряется оставаться таким же красивым, как никогда не выцветающая модель с обложки дорогого журнала. Обаятельный сукин сын. Засмотревшись, Гуаньшань не сразу отмечает, как сжатые губы Хэ Тяня внезапно разрезает ухмылкой, вызывающей и какой-то плутовской. Его спина непроизвольно напрягается. — Чего? — косит исподлобья. Хэ Тянь не отвечает. Гасит сигарету, выпрямляется, отстранившись от стола. Обходит его неспешно, и с каждым шагом все сильнее хочется убежать, но Гуаньшань стойко выжидает это кричащее в мышцах ощущение, не спуская с него глаз. Останавливается практически вплотную, припав боком к краю столешницы; выражение, обещающее неизвестно, что именно: жестокое наказание или щедрое вознаграждение. — Грозный как буря, — улыбнувшись, негромко выдает Хэ Тянь. Затылок окатывает жаркой волной, что спадает под лопатки и просачивается вглубь, растворяясь по венам. Сначала Гуаньшаню кажется, что он дотронется до его подбородка: рука взмывает вверх и зависает в воздухе рядом с его шеей. Но затем Хэ Тянь легко щелкает пальцем по его мочке — серьга тихо звякает, качнувшись от удара, — и отталкивается на локте, направляясь прочь из комнаты. Чувствуя себя последним придурком, Гуаньшань потирает алеющее ухо и чертыхается себе под нос. ххх Лицо в отражении смотрит на него волком. Капли воды тяжело срываются со слипшихся ресниц и теряются на белой глади раковины. Он честно пробовал уговорить себя поспать, но с каждым прибавляющимся часом шансы падали все ниже, а причин накручивать себя становилось все больше, и по итогу Гуаньшань сбил одеяло в ноги и, рыкнув в подушку, поплелся в ванную. Сейчас, сверля глазами отверстие в собственном черепе, его подмывало выть от безнадеги, вопрошая в пустоту: «что, сука, с тобой не так?». Потому что он уже порядком подустал. От себя. От бредовых разгонов в голове. От всех противоположных «хочу» и «чувствую». У Гуаньшаня по жизни было девяносто девять проблем, и все они вытекали из одной коронной: ему никогда не удавалось адекватно уживаться со всем этим хаосом. «Как буря», сказал Хэ Тянь. К тому, что воротит у него внутри, Гуаньшань не подобрал бы определения точнее. Он выходит из комнаты, как подбитый дух, бредя по темному коридору от одного конца дома к другому. В гостиной, к которой он направляется, слабо горит светильник, и этот факт застает его врасплох. Гуаньшань подавляет непрошенную дрожь в глотке, коротко сглотнув, и сбавляет шаг. Широкая спина дугой сгибается над кофейным столиком в центре комнаты; рука ставит пепельницу на его поверхность с негромким звоном стекла. В воздухе витает запах сигарет и полупрозрачная пелена дыма. Он останавливается и ждет в проходе до тех пор, пока Хэ Тянь, подобно ночному хищнику, не насторожится, уловив постороннее присутствие. — Чего не спишь? — спрашивает, когда он разворачивается корпусом, внимательные глаза блестят в тени. — Опять кошмары? Хэ Тянь вяло мотает головой. — Джетлаг, наверное. Самолеты творят с моим организмом дьявольские вещи. Он подходит плавно, бесшумно ступая по паркету. Гуаньшаню чудится на мгновение, что на него действительно надвигается какая-нибудь пантера или рысь, вышедшая на охоту. Глядя прицельно, не выпуская цель из виду. Каждый раз его поражало то, как этот тип двигался в пространстве. Так невероятно грациозно, и всегда — с толикой угрозы. — А ты? — на слух голос вязкий, хрипловатый, каким он бывает только по ночам. — В это время ты обычно уже седьмой сон видишь. Гуаньшань ведет плечом, борясь с порывом сложить руки на груди. Факт, что Хэ Тянь в курсе того, как и когда он спит, оставляет в животе назойливое тепло. — Просто… не могу уснуть. Он возвращает взгляд на Хэ Тяня. Подмечает очевидное: — Выглядишь измотанным. — Такова плата за все великие материальные блага и относительно спокойную жизнь, — кислая ухмылка, — не такая уж и высокая, должен отметить. Все могло быть гораздо хуже. — Зачем ты продолжаешь на них работать? Разве ты не хотел послать все к херам собачьим? — Хэ Тянь отворачивается и морщит нос, и тогда, оскалившись, Гуаньшань напирает на него сильнее. — Разве не говорил, что лучше сдохнешь, чем будешь заниматься подобным дерьмом? Ну и что в итоге? — Что ж, учитывая ситуацию, выбор у меня был невелик, Гуаньшань. — Брехня… — Мать твою, я делаю это ради тебя. Ради нас, — громко шипит Хэ Тянь. Он смотрит на него с вызовом: черные зрачки поглощают радужку; взгляд становится демоническим. — Это все, что реально имеет значение, как ты не понимаешь? — Это ты не понимаешь, — выплевывает Гуаньшань, — что мне все это, — широко обмахивает рукой комнату, — нахуй не сдалось! Но ты все равно приперся, снова, в своих сияющих доспехах, и решил все за меня, да ведь? Просто, бля, не мог поступить иначе. Со своей блядской манией контроля и рвением получить все и сразу… Ладонь Хэ Тяня нервозно вытирает лоб, заходит на висок, зарывается в темные волосы. — Я хотел, чтобы у тебя было все. Чтобы ты был счастлив и больше ни в чем не нуждался. Гуаньшань до боли кусает язык во рту. Кивает часто, слова просятся наружу, и он почти физически удерживает этот бесконечный поток ярости в себе. — Ты не бог, Хэ Тянь. В конце концов, говорит вслух самое безобидное. Решая, что этого хватит. Что это, в принципе, все за него объяснит. Хэ Тянь обреченно фырчит, уставившись на панорамное окно, сияющего холодной луной. Ответ его глухой и как будто бы сдающийся. — А ты заслуживаешь всего на этом свете. Надо же быть таким дураком. — Да не нужно мне это твое «все», — цедит Гуаньшань. Потирает затылок, замученно. — Тогда что? — роняет Хэ Тянь, с хлопком опустив руки. — Скажи мне, Гуаньшань. Что? Тяжело, по-старчески, вздыхает. — Столько, сука, лет, а до тебя все никак не дойдет. Уши ошпаривает кипятком от простой фразы. А так легко казалось сказать ее. Гуаньшань уверен, что произносил ее раньше. Когда-то, возможно, несколько лет назад. С тех пор он во многом изменился, но что-то, как выяснилось, осталось прежним. Не искоренилось из него, не истерлось. Выжило, вопреки всему, и билось все с тем же сучьим остервенением. Он слышит дыхание Хэ Тяня: шелестящий порыв, сорвавшийся на его щеку. Не смотрит наверх, чтобы правда, зияющая теперь прямо здесь, не сожрала его целиком. Чтобы сохранить хоть какую-то опору и не провалиться в этот раскаленный чан с головой. Длинные пальцы подцепляют его подбородок, направляя выше: Хэ Тянь хочет увидеть его глаза; склоняет голову вбок, пробуя поймать их, увиливающих то в один, то в другой угол. А потом Гуаньшань сдается — как всегда, строптиво и с вызовом: взгляд сталкивается с лицом, как с размаха брошенный камень. Это вызывает у Хэ Тяня улыбку. Тающую быстро. Сменяющуюся чем-то нечитаемым, затаенным в глазах на их чернильном дне. Гуаньшань хорошо знает это выражение. Он знает, что будет дальше. И он никуда не бежит. Прохладные губы касаются его с осторожностью, каким-то трепетом, словно он был сделан из тысячелетнего фарфора. Помедлив, Хэ Тянь наблюдает за его реакцией; настороженно переглядывается с ним сквозь опущенные ресницы. А после следует еще одно касание — более настойчивое, давящее на кожу с нетерпением — и Гуаньшань чувствует, как с ним его уши глохнут от шума разгоняющейся по сосудам крови, и как веки тяжелеют от слишком интенсивных ощущений, и что он сам подается навстречу, с таким же рвением и напором. Хэ Тянь издает тихий звук, похожий на мольбу; от него у Гуаньшаня встают волоски на коже. Примерно тогда же он осознает, насколько глупым было думать, что его воли хватит на то, чтобы устоять перед этим. Раньше, наверное — когда он понятия не имел, каково это: целовать, трогать, вдыхать, слышать, — да. Но больше нет. Хэ Тянь был для него кем-то вроде дао — смертоносным, но прекрасным оружием, которое могло тебя поранить, если притронуться к нему неосторожно, или спасти твою жизнь, если научиться с ним обходиться. На поверхности казался простым и понятным: достаточно всего лишь не приближаться; но со временем Гуаньшань стал замечать, что его золотое сияние влечет к себе, соблазнительно, заманчиво, как мухоловка. И в итоге он поддавался ему, как бы ни пытался сопротивляться. И, вновь и вновь, с удивлением обнаруживал, что в этой клетке ему не было тесно. Что внутри, на самом деле, он чувствовал себя как в самом безопасном месте на Земле. Что у того, с чем он так боялся столкнуться — горячие руки, ласковый рот и бешено грохочущее сердце, которое отдается биением в вене под челюстью, прямо там, где лежит его ладонь; ничем не прикрытое признание, которое показывают ему без всякого стеснения: возьми, забирай, все твое. Весь этот хренов дом. Весь этот хренов мир. Минута проходит — они вцепляются друг в друга, оттягивая кожу зубами, грубо царапаясь, целуя куда попадется; как если бы время истекало и до конца света оставалось пару мгновений. Гуаньшань будто добрался до источника после многолетних скитаний по дюнам, и ему было стыдно за то, насколько очевидно изголодавшимся он выглядел. Хэ Тянь над ним не смеялся. Не светился превосходством, издевательски шепча ему о том, какой он безнадежный. Хэ Тянь жмурился от того, что ему нравилось, как Гуаньшань впивался ему в шею и сжимал в кулаке волосы на загривке. Хэ Тянь распахивал покусанный рот и срывался на сиплый стон, нетерпеливо пробираясь кончиками пальцев под резинку штанов. Был таким же пропавшим. Тело загорается, как облитое бензином; они ничего не говорят, стаскивая одежду под заполошные вздохи и хаотично барабанящие удары о стекло. Обрушивается дождь, тучи застилают небо, которое становится еще мрачнее и скрывает землю от луны. Комната перед Гуаньшанем кружится калейдоскопом; мягкий ковровый ворс протирает лопатки; плечи печет от больших сухих ладоней, накрывших сверху. Взор Хэ Тяня, нависшего над ним, закрывая собой все пространство, черный и лихорадочный. Руки шарят по туловищу беспорядочно, оглаживая то сверху, то снизу, как если бы вспоминали: твердость выпирающих костей, гладкость и плотность кожи, мягкость и жесткость волос. Хэ Тянь поднимает ноги Гуаньшаня, укладывает на свои бедра; сгибает так, чтобы колени прижались к напряженным голым бокам. Прокатывает между фалангами металлическое кольцо в правой мочке. Трогает большим пальцем мокрый язык, протолкнув его в поддавшийся рот. Заменяет его на свой язык, сползая ладонью к паху. Крепко стискивает его — Гуаньшань давится, не успевает вдохнуть, потому что его губы запечатывают в поцелуе. Хэ Тяня много, и эта вещь никогда в нем не менялась: привык давать себя не порциями, а осыпать с головой, погружать в себя по глотку, чтобы ты давился, но впитывал, принял его всего. И оставалось только искать воздух ртом, надеясь, что получится дышать. Иногда Гуаньшань не мог определить, кто из них делился, кто забирал, или этот процесс был вовсе равноценным, наполняющим и опустошающим их обоих. Он поддевает боксеры Хэ Тяня ступнями, рывками стягивает вниз. Находит его член, сжимая в кулаке; Хэ Тянь хмурится, губы округляются, оттолкнувшись от его губ. Подводит влажную от смазки руку, переплетает их пальцы, прижимает друг к другу. Гуаньшань трется затылком о пол, закрывает веки, содрогается мелко. Дает ему довести. Распадается на песчинки, микроскопические частицы света. Хэ Тянь вжимается в него и кусает его взмокшую шею, кончая. Он остается так, лежа на нем и придавив своим весом к полу, еще ненадолго после. Когда Гуаньшань, придя в себя, поворачивает голову вбок, его ресницы опущены, а грудная клетка еле заметно поднимается и опускается от ровного дыхания. ххх Начиная с этого утра, он больше не просыпается в одиночестве.