ха-ос

Киба - фанат ядерных наклеек, термоядерного хаоса, нашивок к месту и без, бесконечного перешитья и самодельной ахинеи. у него руки в фенечках, спрятаны под громадину-куртку с искусственным мехом, купленную в разгар осенней распродажи по пятидесятипроцентной скидке с намеком на вековое использование. под чернющей курткой, в летнюю жарень их сварливой, ясной деревеньки – сетчатая футболка, не скрывающая выносливого туловища собачьей породы: гибкое, рельефное, шрамированное вдоль и поперек. на руках – бесконечные покусывания Акамару, становившиеся глубже с годами, отдающие приятным смаком. поверх – царапины когтей Акамару, полученные во время активных игр или совместных атак (практика экой боевой чехарды) ("на руки мне прыгай; перелетишь - и за спиной размажешь позорников") (только после Киба понял, что собаки растут). весовая категория Акамару была практически равной Кибиной, когда последний понял, что переброс на задний фронт – затея не то чтобы плохая... временная, скорее. зато разноцветные царапины, побелее, иль посмуглее, дали понять, что опыт таких тренировок ощутимо впечатался в кожу. тогда-то ему Канкуро и сказал, что хиляк он для таких манипуляций. кошкоподобная тварюга, посланная Гаарой в их края, застала Кибу в одной футболке, запыхавшимся, вспотевшим, пасущим зловонный мат (и запах) на километры. Канкуро то и не хотел его находить, незачем было (попизди, попизди), так просто, прогуляться решил через Кибину поляну для тренировок (сам ведь показал, нахвастался, что с отрочества бегает сюда, разметки роста на дереве показывал) (рост Акамару оказался стремительнее). — силенок-то хватает, такую махину поднимать? и Акамару, готовившийся очередной раз залетать на предплечья хозяина, (который к тому моменту уже начал покрывать их сплетениями ниток), резко застыл, настороженно мотнул головой, и визгливо, косолапо, запрыгал к Канкуро. да и хозяин замер, раскрыл глаза, эка заслышав знакомый голос – зрачок из узкой стрелочки в шар черный превратился, расслабился значит, вышел из состояния тренировочного баса. — за собой следи, кошара! с довольной улыбкой обнажил клыки, устремив взгляд на растерявшего равновесие Канкуро, тщетно пытавшегося избавиться от несносного Акамару, скучавшего, кажется, побольше Кибиного. тот ластился, влажным языком лез в лицо, закидывал лапы на плечи (удавалось бесконечными прыжками) и не переставал поскуливать — от Канкуриного ругания, то бишь ласкания. краска поплыла по правой стороне, ткань собрала белый мех, колени подгибались от прилета песьей радости. дофамин не знавал такого уровня счастья, как Акамару при виде Канкуро. так порешал для себя Киба, тщедушно ржущий в стороне, тыкающий пальцем в кукловода при виде его угрюмой мины. — давно не было такого радушного приема, – Канкуро процедил сквозь зубы, как только Акамару успокоился, миролюбиво пристроившись в его ногах, быстро и часто задышав. — давно не было повода. Киба лениво зашаркал к двум силуэтам, плавясь от раскаленного солнца в зените, пробирающегося сквозь множественную листву. погода была убого безветренна. пустынники, Шукаку их побери, все из-за пустынников. неспешно, не в своём духе, дошуршав до цели, вглядевшись недоверчиво в чужие глаза своими, вновь сузившимися, ухмыльнувшись от вида растертого рисунка – Киба тыкнулся лбом в чужое плечо, встречая, наконец, канкуровские пальцы на своем затылке. те коротко почесали колючие волосы, повели выше по голове ладонью, легкими движениями заставили пять часов беспрерывных метаний по лесу отзываться дрожью в ногах и теле. эти ебучие пальцы- — почему так долго? Канкуро от непонимания поднимает одну бровь, ведёт подбородком по макушке, бренно вздыхает и закрывает глаза. — мотались по другим деревням. и нельзя не напрячь пальцы, нельзя не почуять Кибино волчье напряжение, от которого у Акамару заинтересованно поднимается голова. главное сейчас – удержать этого ревнивого беса у себя в руках. он пытается освободить голову, пытается уйти от ласки, чтобы въедливо заглянуть в очи, пытается распять свою верность – не поддаться теплым рукам. но Канкуро не дает надуманному осуществиться, упрямо держит его одной рукой, второй перехватив два брыкающихся запястья. — мотало по деревням. цедит последнее слово недовольно и с рыком, от усталости решая уйти в защиту, не желая разбираться, думая о плохом; иногда и такое бывает – когда нет сил, в личину собаки втирается сценарий худшего расклада. и она кусается. настойчивые и резкие движения встречают циничное спокойствие, песочную безмятежность. Канкуро знает что такое расстояние, что такое война за слепое доверие. особенно когда это касается Кибы. они это уже проходили, они уже с этим боролись. — да успокойся ты, дитеныш лесной. он усмехается, прижимается лбом ко лбу, заглядывает в хищные глаза и не может сдержать вздоха от этого заостренного, грубого, дикого зрачка. не может оторваться от Кибы, и показывает это, весьма настойчиво заглядывая в глубинку души. метафорично вливает в Кибу чакру, открывает ему второе дыхание, как чертов Курама для Наруто – ты только не разрывай контакта, не теряй из поля зрения канкуровских глаз: не менее нахальных, с переливами ночного безлунного неба. и Киба питается этой синергией, питается этим соком из тоски, ожидания и уверенности. чуть согнутый силуэт Канкуро – его возможность упереться лбом в лоб. Кибины пальцы стиснуты на его плечах. Канкурины ладони мягки на его лице. закрывают метки, поглаживают слегка выпячивающие скулы. — я ни о ком другом не думал, – он произносит это тихо. не думает ухмыляться, дразнить, пытаться вывести на ненужную ревность. Акамару, понимая что лишний в этом театре, с усилием поднимается и ускользает под дубовую тень, высунув горячий язык. Киба морщит нос, но не разрывает зрительного контакта, навострив уши, расслабив ладони, закинув их дальше: на чужих плечах его предплечья. тело горит от безлимитного использования, но Киба держится чутко; чуть что - стартанет вглубь, спрячется в корнях, восстановится сам. — я ни на кого не смотрел, – убедительный шепот в губы, – ни с кем не говорил. восстановится сам, потому что Канкуро не сможет его восстановить, не сможет его неуверенность компенсировать своей, антонимичной. окунется в ручей, сотрет с себя грязь, обнаружит раны, займётся бытовым перевязыванием. сделает все сам, как было всегда... — мне нужен ты, Киба. ...всегда до Канкуро, до его широкой спины, до его суеверной готовности, до его нескончаемого азарта. до его грубоватых рук, до его бормотания под нос, до его недовольного "сам, сам. уеду - будешь сам". до его вечных аптечных мелочей, раскиданных по карманам, до его пальцев, покрытых ссадинами или краской (которую стереть не успел, Киба, не пробуй ее) (НЕ ПРОБУЙ). — только ты. да. до Канкуро. и Киба натурально плывет, лицом подается вперед, припадает к губам, жадно, как зверье, как некормленый пес, как стертая в ожидании кость – вгрызается в губы, показывает алчность по-своему, по-кибовски: грубо проводит по зубам языком, проникает глубже, исследует сам, тая под руками, держащими его острую челюсть и подвижную спину. покусывает, скулит от нехватки воздуха, отстраняется и снова за старое, снова с нетерпением, снова поразительно живо. только тогда Канкуро понимает, что успокоил, понимает, что добился его снова, добился расположения правдой, сладко пахнущей правдой, приторной, ломающей кости, но так нравящейся Кибе, который научился чуять ложь за версту и улавливать малейшие колебания от истины. правдой заставил Кибу тыкаться ему в щеки, размазывать и без того размазанную краску, инициировать быстрые поцелуи, такие же быстрые покусывания, уходящие вниз, к подбородку, к шее, которая стала синонимом открытости, синонимом чудно́й честности, бойкой как бык перед красным флагом. Киба находит себя полностью окутанным руками, бродящими по пояснице, лопаткам; ползающими по рубцам; скользящими к шее, к торчащим волосам. Канкуро прижимает к себе, в молчании доказывает свою неподдельную настоящность, баюкает редкими поцелуями в темечко. Киба не может не прижать в ответ, не может не упасть; наконец позволено отпустить руль, раствориться, пропасть, с глаз долой, прочь из общества, прочь от всех, от людей, от живности, от рутины. под дубовой гладью устроились трое: спящее грязное облако, песочная гладь, и смиренная ярость. (— ты его хватаешь неправильно, когда перебрасываешь, - лёгкий тык в пушистый бок) (— ну так покажи как нужно, умник) (— потооом) (— так и скажи, что только языком трепать умеешь) (— ты меня чё, на слабо берешь?) (— а чё, струсил?) (— доиграешься) (— допиздишься) (— вставай, прикинешься Акамару) (— сдурел?) (— можем и его поднять, если боишься. Акамару посмелее будет) подскочил. чуть не полетел обратно. (— со звуковым сигналом или на интуицию, кошара?) (— да как хоч... СУКИН ТЫ СЫН) гепардовая трусца. формирование руками подсадки. ступня в руках. второй ногой о чужое плечо. не теряя динамики – подброс. не теряя динамики – отскок. шорох листвы. (— ты меня на дерево закинул???) (— все дело в хвате) (— ТЫ МЕНЯ НА ДЕРЕВО ЗАКИНУЛ????) (— жду плату за обучение) (— АКАМАРУ!) Акамару доверчиво засопел под Кибины крики.