Возрождение

      По случаю годовщины воцарения Николая I Романова Санкт-Петербург настоял на празднике, который, как свадьбу, отмечали три дня. В первый день выезжали на охоту всем двором. Николай, не изменяя своей аскетичной натуре, ел убитую и свежеприготовленную на огне дичь прямо в лесу, набросив на пень от срубленного дуба белую скатерть, расшитую голубками. Молодая Александра Федоровна в коротенькой лисьей шубке с горностаевым воротником выглядела как дивный цветок среди мужчин, одетых в пригодные для охоты одежды. Санкт-Петербург окружал императрицу всяческим вниманием и говорил на ее родном немецком. Кокетливо прикрываясь веером, прекрасная Александра Федоровна вела светскую беседу со столицей, пока муж ее с Москвой обсуждали, как укрепить самодержавие в стране.       На второй день в Зимнем дворце был объявлен бал, созваны столичные и московские гости, иностранные города со своими министрами. Гибкий статный Николай блестяще танцевал мазурку. Вечером запускали фейерверки, и небо было светло, будто освещенное десятком солнц. Второй день завершался пиром, а третий был им ознаменован.       По желанию Николая на стол было подано множество русских блюд, так что суп с мидиями, пулярды и шампиньоны терялись среди гречневой каши в горшочках, соленых огурцов, «пожарских» котлет, жареных лебедей и любимой Москвой осетрины. Николай был воздержан в пище, в день прошедший почти не ужинал, в нынешний – отобедал кашей и рыбой, к водке вовсе не притрагивался.       Санкт-Петербург веселился с размахом, будто год назад не сокрушался, что Николай взошел на престол, обагрив руки кровью. Столица вертелся волчком и ни разу не присел. Каждый гость был удостоен его вниманием. В один момент он беседовал с английским бароном, в следующий, стоило только Москве посмотреть в другую сторону, столица стоял возле русского князя, в противоположном конце зала, словно на нем были сказочные сапоги-скороходы.       Санкт-Петербург кипел от живой энергии. Он был силен, он находился на том прекрасном этапе жизни, когда сила не нуждалась в доказательстве. Она была его характеризующей. Свежа еще оставалась память о его победе над Францией, и слава Российской Империи гремела по всей Европе.       С момента заграничных походов прошло двенадцать лет, четырнадцать после Отечественной войны. Закончилось восстановление Москвы. Город вновь носил золотые кольца на длинных пальцах, шаги его были легки и размашисты, почти вернулась былая стать. Снова о нем говорили, мол, косая сажень в плечах, да только Москва сам про себя больше знал.       Ему нужно было еще время. Слишком много сил унес пожар, слишком непривычно ощущалось новое каменное обличье. Москва не пообвыкся, уставал быстрее, медлительнее стал и слабее. Не освоился еще в здоровом теле, зато теперь мог делать вид, что освоился, и никто не заподозрил бы в нем немощи.       На исходе третьего дня Москва к себе не отбыл, остался в Зимнем дворце. Не хотел добираться по темноте в метели. Зима в Санкт-Петербурге выдалась на удивление снежной. Дорогу замело поземкой. Ветер завывал сильнее с каждым часом и бил в лицо. В декабре пришла январская погода.       Москва, зайдя в отведенные ему покои, увидеть никого не ожидал, но не удивился, когда нашел Санкт-Петербург за своим столом.       - «Здесь он помедлил, и, раздумывая, на какой шаг он отважится, сказал, обратившись к спутникам: “Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие”», - на столе перед Санкт-Петербургом лежала раскрытая книга. Он декламировал из нее, ни разу не подглядев. – Вы еще не знаете Светония наизусть?       В покоях, освещенных несколькими свечными фонарями, было сумрачно, лицо Санкт-Петербурга казалось темным, но Москва видел пьяный румянец, покрывший краснотой его виски и щеки. В отличие от Николая, Санкт-Петербург от алкоголя не воздерживался.       - Хорошую книгу можно перечитывать сколь угодно, - ответил Москва.       - Разумеется, я с вами согласен! – горячо подтвердил Санкт-Петербург. – Но вам не стоит забывать о других книгах.       Его манера нравоучать Москву раньше злила, а сейчас забавляла, - в особенности, когда Санкт-Петербург пытался выглядеть серьезным, находясь в приличном подпитии.       Столица обошел стол и встал, прислонившись к нему поясницей.       - Я не обделяю их вниманием, - ответил Москва. На книжных полках у него никогда не было пыли.       - Вы не утомлены? – Санкт-Петербург склонил голову вбок, открывая белую шею, в слабом свете кажущуюся темно-оранжевой.       - Я даже не планировал ложиться спать, разве что от скуки. Заняться здесь мне абсолютно нечем, только чтением, - Москва повел подбородком, указывая на раскрытый томик Светония. – Ты пришел развлечь меня беседой?       Санкт-Петербург мягко рассмеялся. Он скрестил ноги и уперся руками в край стола. Москва не понимал, чем мог развеселить столицу.       - Значит, я пришел не зря. Вы скучаете!       - Отчаянно.       - Как славно! – обрадовался он. – Ну так я развею вашу скуку. И свою заодно. Но беседовать я не намерен.       - Может, тебе самому будет лучше отправиться спать, Петербург? – Москве показалось, что столица не слишком твердо держится на ногах.       - Нет-нет, что вы! Мне этого абсолютно не хочется, - торопливо заверил Санкт-Петербург и несдержанно замахал руками.       Его призрачные голубые глаза лукаво блестели.       - Чего же тебе хочется, если беседовать и спать ты не намерен?       Москва выбрал тот тон, с которым разговаривают с капризными принцами, добавив в голос побольше меда и затаенной усталости.       - А вы не догадываетесь? – игриво спросил столица. – Я желаю перейти Рубикон.       - И все решить оружием? – Москва приподнял бровь.       - В этот раз исключительно любовью! – пылко ответил Санкт-Петербург и мягкой кошачьей походкой приблизился к Москве.       Москва знал его худым и нескладным ребенком, путающимся в длинных и тонких, как спицы от колеса, ногах. Прошло не более двадцати лет, и некрасивый угловатый отрок преобразился в грациозного юношу. Санкт-Петербург вытянулся в рост, раздался в плечах, и конечности больше не были несуразно длинными. В его движениях появилась царственная неспешность и размеренность, но действия его были четкими и решительными.       Москва сделал шаг навстречу, раскрывая объятия для молодого города. В глазах Санкт-Петербурга мелькнуло удивление, но он, не задумавшись ни на миг, прильнул к нему.       - Бог мой, - прошептал Санкт-Петербург. – Я надеялся застать вас врасплох, но вы, похоже, ожидали.       - Я умею видеть подоплеку слов, - сказал Москва, потираясь носом о шею Санкт-Петербурга.       Он не стал говорить, как долго ожидал на самом деле.       Они почти сравнялись ростом. Санкт-Петербург целомудренно целовал Москву в лоб и щеки, прижимаясь к нему всем телом. Москва ощущал себя так, будто наконец-то оказался в правильное время в правильном месте.       - Скажите, вы ведь знали, что я приду? Чувствовали? Не потому ли вы задержались? – Санкт-Петербург положил руки на плечи Москвы, чуть отстраняясь от него. Столица спрашивал с неприкрытой надеждой в голосе.       - В такую погоду я имел все шансы разбить свой экипаж, чего бы мне крайне не хотелось. Ведь даже столица на него заглядывается? – Москва провел пальцем от виска до щеки Санкт-Петербурга. Кожа его была горячей.       Санкт-Петербург хитро улыбнулся и взглянул исподлобья. Москва словно смотрел на него новыми глазами. Столица обладал красотою строгой и величественной, будто все в нем было выверено и рассчитано по меркам умелого творца.       - Разве вы не хвастали, что ваш возница столь умел, что мог бы свободно править лошадьми в долине Еннома, не запачкав дверцы кареты? Если бы вы действительно хотели уехать, вы бы уехали, я прекрасно знаком с вашим упрямством и непреклонностью.       - Ведь ты хотел сказать дуростью, я правильно понимаю? – Москва пальцами приподнял голову Санкт-Петербурга за подбородок. Все же он был немного выше столицы.       Трезвый Санкт-Петербург отвел бы глаза, по какой-то причине он опасался долго смотреть Москве в лицо, пьяный он был удивительно прямолинеен, и лишь подмигнул.       - Будь по-твоему, - согласился Москва. Им предстояло выяснить, кто из них двоих больший упрямец.       Санкт-Петербург ближе притирался к Москве. Столица пах вином и французскими духами и чем-то своим, особенным, что было не скрыть за другими запахами. Москва целовал его шею – Санкт-Петербург клонил голову вбок, открывая больше кожи, и вместе с тем прикрывался плечом, уходя от щекотки.       - Все неправильно, - сказал Санкт-Петербург, хватая Москву за лацканы.       Столица расстегнул несколько пуговиц на воротнике Москвы и по-хулигански прикусил его за горло. Москва вздрогнул, пронзенный ощущением опасности, каким-то животным страхом: горло подставлять нельзя. Уловив его смятение, Санкт-Петербург провел мягким, влажным языком от ямки меж ключиц до дрогнувшего подбородка Москвы. Москва крепче обвил руки вокруг его поясницы, задрав фалды мундира.       - Что неправильно? – Москва ловил его губы, пьянея от хмельного дыхания столицы.       - Вы себя неправильно ведете, - упрекнул Санкт-Петербург. – Мне было должно смущаться и краснеть под натиском ваших приставаний. А вам – зажимать меня по углам дворца и делать недвусмысленные намеки, а получается, что я первый вас совратил. Моя честь будет поругана вдвойне, если об этом прознает кто-нибудь кроме нас двоих. Почему же вы ничего не предпринимали, если все видели?       Санкт-Петербург не стал сопротивляться напору Москвы и припал к его губам, закинув руки ему на плечи. Столица повис на Москве, словно вот-вот-вот лишится сознания. Москве казалось, отпусти он его хоть на шаг от себя, Санкт-Петербург рухнет, утягивая их двоих вниз. Губы столицы еще хранили винную сладость. Целуясь будто впервые, Москва медленно осознавал, что он, кажется, по-настоящему влюблен в столицу.       - Мне даже подумалось, - Санкт-Петербург на миг оторвался от Москвы, - что я вам неинтересен, ибо вы ни разу себя не проявили, хотя порой я ловил ваши жаркие взгляды. Вчера вы осмелились искать меня глазами по всему залу, но так и не затеяли разговора. Иногда вы весьма нерешительны.       Москва назвал бы свою нерешительность наблюдательностью. Не имея привычки лгать самому себе, он быстро понял, что они с Санкт-Петербургом испытывают друг к другу не просто дружеские чувства, и молодой город видел в нем не наставника, а полюбовника. Москва хорошо понимал истинный смысл заведенных в его обществе разговоров и порой поражался смелости Санкт-Петербурга, когда тот позволял себе весьма очевидные намеки в обществе их общих друзей. Но друзья, кажется, намеков не понимали или тактично притворялись, что не видят, как столица купается в истоме. Когда Санкт-Петербург, веселья ради, предложил прокатиться в свадебном экипаже императорской четы (в тот раз Москва не преминул похвастаться своим кучером), Москва окончательно убедился в своих ранее выдвинутых предположениях. Санкт-Петербург желал сделаться с ним ближе, но Москва сохранил некоторые принципы. Не во всех ситуациях он действовал с нахрапа – он приглядывался к столице, гадая, как далеко тот может зайти.       - Ты хотел, чтобы за тобой ухаживали как за стыдливой боярыней? Шагу сделать не давали? Воровали под покровом ночи, пока матушка крепко спит? Так ты же не боярыня, ты что в любви, что на войне: первый всегда.       - Я, может, хотел, чтобы у меня не было выбора. Чтобы потом, скрывая, что мне все пришлось по душе, обвинить вас в том, что вы меня заставили?       От одной мысли, чтобы заставить Санкт-Петербург возлечь с ним насильно, Москве сделалось не по себе.       - А можешь ли ты сейчас дать мне честный ответ, что ты все осознаешь, и голос разума в тебе сильнее, чем голос хмеля? – Москва смотрел в прозрачные голубые глаза. Если Санкт-Петербург соврет или ответит неуверенно, Москва отступит.       Столица прищурил глаза, окидывая Москву неодобрительным взглядом.       - Теперь я понимаю, отчего вы первый не подходили. Больно много думаете да рассуждаете, а надо ведь вот так!       Столица вцепился в ворот Москвы и с хищной жадностью впился ему в губы, уже не пробуя, не смакуя изысканное удовольствие, а вытягивая душу.       Была ли эта страстность следствием выпитого Санкт-Петербургом вина, или сами чувства пьянили его? Москва получил ответ и отступать не стал.       Столица скинул с плеч распахнутый мундир, взял Москву за руку и провел во внутренние покои. Здесь тоже горели свечные лампы. Столица успел похозяйничать в комнатах Москвы. Санкт-Петербург усадил его на застеленную постель. Москва утянул столицу на колени, почти не почувствовав его веса. Санкт-Петербург дышал тяжело и хрипло, как после долгого занятия фехтованием. Москва выправил его рубашку из брюк, пробираясь к теплой гладкой спине.       Не стесняясь себя, Санкт-Петербург бедрами потирался о бедра Москвы, обвив его шею руками, как удав сворачивает кольца вокруг кролика. Снова Москва преодолел в себе желание отстраниться и не допустить его до шеи.       - Постойте-ка, Москва! – Санкт-Петербург прекратил ерзать и разжал руки. Москва нехотя прекратил его раздевать.       Столица плавно стек вниз и прижался щекой к колену Москвы, ласкаясь о грубое сукно брюк. Странно было видеть столицу перед собой на коленях, обычно Санкт-Петербург надменно взирал на мир с высоты своего роста. Его коленопреклонение показалось Москве особенно бесстыдным, но Санкт-Петербург так не считал.       - Пошире расставьте ноги, а то мне будет неудобно, - велел он.       У Москвы по хребтине пробежал приятный холодок, а щеки наоборот запылали жаром. Он оперся на руки за спиной. Мягкая перина промялась, отчего Москва сильнее отклонился назад. Он раскинул ноги в стороны и улыбнулся уголком рта, глядя на Санкт-Петербург сверху вниз. Столица смотрел в ответ с обожанием.       Санкт-Петербург уселся меж колен Москвы. Ловкие пальцы быстро и аккуратно расправились с многочисленными золотистыми пуговицами на брюках Москвы. Москва знал, что удовольствие ему предстоит пикантное и сладкое: он уже понял, какой горячий рот у Санкт-Петербурга, когда целовал его. От мыслей о предстоящем щеки еще больше налились румянцем, вниз к животу тоже побежала кровь.       Москва приподнялся, помогая столице стянуть с себя брюки и белье.       Санкт-Петербург воззрился ему между ног в немом недоумении.       - В чем дело? – Москва смахнул упавшую на лоб прядь и усмехнулся.       - А вы…одарены, - Санкт-Петербург выглядел немного растерянным, смыкая пальцы у основания естества Москвы.       - Сделай так еще раз, не сочти за трудность! – Москва тазом подался веред. Столица стиснул ладонь и повел вверх.       - Соотношение вашего роста и размера сочетаются очень правильно, - столица убрал руки и поцеловал Москву пониже пупка. У Москвы сладко поджался живот.       - Простите мое любопытство, - продолжал Санкт-Петербург. – Я не большой знаток анатомии, но могу предположить, что женщинам с вами было непросто. Не каждая смогла принять бы вас целиком в свое лоно. Астрахань жаловалась мне, что порой вы бывали с ней грубы.       - К чему эти разговоры, Петербург? Разве страсть способствует долгим размышлениям? – Москва мягко, но требовательно надавил ему на затылок. Санкт-Петербург послушно разомкнул губы и как мог далеко насадился ртом.       Москва расслабленно откинулся назад, медленно плавясь от неги, но Санкт-Петербург прекратил едва начавшиеся ласки и утер рот ладонью. Москва раздраженно выдохнул, не успев даже до конца осознать свои ощущения.       Санкт-Петербург прикусил кожу на его бедре, оставив явный красный след.       - Насладитесь томлением и позвольте мне вами полюбоваться, ведь дальше, в каком бы положении мы не оказались, мне не представится возможности поглядеть внимательно.       - Да зачем же тебе глядеть? – за возмущенным возгласом Москве не удалось скрыть улыбку: он питал слабость к чужому восхищению.       - Вы знали, что в Риме, в отличие от Греции, мужчины с большим достоинством были в почете? – столица облизнул влажные губы и улыбнулся по-лисьи.       Москва обнаруживал в его действиях утонченное издевательство.       - Я не так терпелив, как ты предполагаешь, Петербург.       - Я прекрасно осведомлен, - он кивнул. – Но мне любопытно узнать границы дозволенного.       Не мучая более Москву, он возобновил ласки ртом. Столица действовал сноровисто и умело, втягивая щеки и расслабляя горло, но то ли опыта ему не хватало, то ли Москва и впрямь был слишком велик, взять полностью в рот у него не получалось. Санкт-Петербург помогал себе рукой, работая с удивительной синхронностью.       Москву не смущали хлюпающие звуки, создающиеся за счет обилия слюны – от нее блестел подбородок Санкт-Петербурга и член Москвы, то появляющийся, то исчезающий у него во рту. Не смущало и то, как давился столица, пытаясь превозмочь себя и взять глубже. Он был до того старателен, что начал мелко подрагивать. Москва чувствовал, как сокращается горло Санкт-Петербург, сопротивляясь противоестественному вторжению. Он не стал волноваться, когда от большого старания из глаз Санкт-Петербурга потекли слезы, он только сказал:       - Не повреди горло.       Санкт-Петербург устроился удобнее, покрепче ухватил Москву за бедра и насадился глубже, чем раньше, почти коснувшись носом его живота.       Москва простонал, стиснутый теснотой чужой глотки. Умелые ласки Санкт-Петербурга доставляли ему непередаваемое наслаждение, но гораздо больше его возбуждала мысль о том, с каким удовольствием столица отдается своему делу. Санкт-Петербург поперхнулся, отпрянул, остановившись у самой головки, и уперся языком в уретру. Москва дернулся и закосил боком в сторону. То, что сделал Санкт-Петербург, было до болезненности приятно.       - Где же ты приобрел такие навыки, Петербург? – Москва не хотел отвлекать его разговорами, но любопытство взяло верх. – Где же мой…ах!...где мой скромный, робкий олененок? – закусывая нижнюю губу, Москва потянулся к столице, ласково, как ребенка, погладил его по волосам. Санкт-Петербург отвлекся от своего занятия, прильнув к его руке. Член глухо шлепнул Москву по животу.       Слюны набежало так много, что она капала Санкт-Петербургу на открытую зацелованную Москвой грудь.       - Перед вашим олененком лежит целый мир, и он достаточно умен, чтобы учиться у этого мира разным наукам, - Москве особенно польстило, что Санкт-Петербург определил свою принадлежность к нему. – Наука любви не менее трудна и интереса в постижении, чем военная. Я пришел к вам со знаниями, которые мне удалось вынести у других и с желанием почерпнуть у вас что-то новое.       Москва не ревновал. Он знал, как непостоянны человеческие отношения, и вчерашние любовники в один день могли превратиться в лютых зверей, пылающих от ненависти друг к другу. Если в данный момент их чаяния и влечения со столицей были схожи, Москва собирался насладиться отведенным им временем. Поэтому Москву мало волновало, кто ходил у Санкт-Петербурга в любовниках. Даже Владимир и Суздаль, чей союз был крепче векового дуба, порой пускали в свою постель посторонних. Жизнь городов была долгой, и судьба сводила их в совершенно невообразимых сочетаниях.       - О каком разврате мне вещает этот прекрасный рот, господин Петербург! – Москва схватил его за подбородок. Санкт-Петербург примерно опустил глаза. – Знает ли эта Северная Венеция, этот Парадиз, этот Город Сфинкс, этот Северный Содом о том, что связь мужчины с мужчиной преступна и карается божьим законом?       Санкт-Петербург вздрогнул от нарочито строгого голоса Москвы.       - Тогда скажите, мой Третий Рим, если вы в равной степени обладаете этим знанием и славитесь своей богобоязненностью, отчего плоть ваша подымается на мужчину? – робко спросил он, стыдливо краснея. – Не оттого ли, что вы грешны в той же мере, а, может, и более моего?       Последние слова он произнес шипящим змеиным шепотом, глядя Москве в глаза. Москва заворожено смотрел в ответ.       - В античные времена такая связь не считалась преступной, - продолжал столица. – Что такого, если старший опытный мужчина возьмет себе под крыло юного мальчика и направит его по бурному течению жизни, уберегая от непоправимых ошибок? И что преступного в том, если наставник в ответ за свои старания возжелает насладиться теплом и ласкою своего ученика? Что дурного есть в любви?       Санкт-Петербург встал на четвереньки, прогибаясь в пояснице. Форменные брюки туго обхватывали маленький круглый зад.       - Первые два Рима пали, утонув в похоти и разврате, не желаешь ли ты такой судьбы своему наставнику?       - Я желаю доказать вам, что наша любовь больше и священней похоти и разврата. Пододвиньтесь ближе к краю.       Москва сполз на край постели и надежнее уперся ногами в пол. Санкт-Петербург изогнул шею и вобрал в рот тяжелые полные семени яйца.       Москва зарычал совершенно по-звериному: в этом месте он отличался особой чувствительностью. Он откинул голову назад, делая судорожный вздох.       - Достаточно, Петербург…остановись, мой мальчик, стой…       Москва попятился, отползая. Он содрогнулся всем телом и зажался, сведя плечи. Ему отчаянно хотелось сохранить острейшую чувствительность и напряженность дольше.       - В чем дело? – Санкт-Петербург выпустил его с влажным хлюпающим звуком.       - Ложись на кровать, - приказал Москва. Он был распаренным и растрепанным. Хватило бы еще пару мгновений, чтобы Москва излился, но он решил обождать. Он подтянул к себе одну ногу и уперся в колено подбородком.       Санкт-Петербург медленно поднялся на ноги. Вид он имел крайне притягательный. Волосы, пушащиеся как шерсть у щенка, налипли на влажные от пота виски. Губы блестели как наливные яблочки, глаза от слез сделались будто бы больше и выразительнее, и плечи, всегда гордо расправленные, были ссутулены. Санкт-Петербург смотрел на Москву с неподдельным испугом.       - А вы…точно знаете, как обращаться с мужчиной?       Москва имел все шансы спустить от этого дрожащего голоска. Вот он где, его олененок. Столица напоминал провинившегося гимназиста, вызванного к директору для выговора. Москва был обнажен ниже пояса, но чувствовал власть над полностью одетым Санкт-Петербургом.       - Но ведь тебе позорно будет отступать. Ты уже распалил меня, и даже если я отвечу «нет», твой уход станет преступлением. – Москва с легкостью принял правила игры. – Или мне следует принудить тебя? Астрахань ведь говорила тебе, что я не люблю слово «нет».       На самом деле Астрахань не сопротивлялась его воле всерьез. Так же, как и Санкт-Петербург, она любила делать вид, что ее близость с Москвой была вынужденной. Вместе они провели немало горячих ночей, нередко воссоединяясь под крупными южными звездами. Она седлала его бедра, и Москва видел над собой ее блестящие черные, как дьявольские уголья, глаза. Но столицу нужно было доломать.       Из огромных глаз Санкт-Петербурга пролились слезы. Москва, пьяный от возбуждения, вмиг протрезвел и резко побелел. Неужели Санкт-Петербург не играл и был действительно напуган?       - Тогда нам необходимо найти какое-нибудь масло, чтобы облегчить мою участь, - Санкт-Петербург обреченно свесил голову. Москва с ужасом понял, что масла у него не было. Он попросту не готовился к подобной встречи. – Кажется, я видел его на вашем трюмо.       Столица не выдержал и улыбнулся. Невинность он ловко разыграл. Склонившись, Санкт-Петербург поцеловал его в губы и прошел к трюмо. Разумеется, он принес масло с собой. Москве оставалось лишь удивляться, как ловко Санкт-Петербург научился его обводить.       - Я почти поверил, что ты напуган.       - А я напуган, - признался Санкт-Петербург, - но меня это бодрит. Поглядите, ваш член размером сравним с моим предплечьем. Не думаю, что мне будет легко. Возможно, вы меня покалечите.       Кровать за спиной Москвы прогнулась. Он обернулся. Санкт-Петербург раскинулся лениво и вальяжно. В правой руке у него была баночка темно-зеленого аптечного стекла.       Москва с ногами взобрался на кровать и перебрался к столице. Он навис над ним хищной птицей. Видно, что-то такое было в глазах Москвы, отчего Санкт-Петербург вжал голову в набитые лебяжьим пухом подушки, отдаляясь. Москва поцеловал его в кадык, - Санкт-Петербург выгнулся, не пряча горло, - и спустился ниже, к груди. По-варварски выкрутил сосок. Санкт-Петербург зашипел, но подался грудью навстречу, всего себя предлагая неласковым рукам Москвы. Москва снял со столицы рубашку, пропитанную запахом его кожи, скомкал в руках и поднес к лицу, с благоговением вдыхая.       - Вы извращенец, Москва, - посмеиваясь, сказал Санкт-Петербург.       Москва отнял рубашку от лица и посмотрел на столицу.       - Можешь попытаться уйти, если тебе это опротивеет, - сказал он.       - Ни в коем случае. Делайте все, что хотите делать, я смиренно приму все ваши посягательства, - он приподнялся на локтях, потянувшись за поцелуем. Поддерживая его под затылок, Москва припал к губам Санкт-Петербурга. Он не сразу почувствовал, что ему прокусили губу, и только когда во рту сделалось солоно, языком нашел ранку.       Поддавшись порыву, Москва стал кусать Санкт-Петербург, куда придется, будто желал его съесть. Так вышло, что клыки от природы у него чуть выступали вперед и заострялись к концу. Столица вертелся и стонал, когда Москва до крови прикусывал кожу. Москва удерживал его, с силой вминая пальцы в бока.       - Больно, Москва, мне больно! Зачем вы кусаетесь? Неужели из мести? Простите мне мою вольность, простите, прошу… - хныкал Санкт-Петербург.       Москва слизал кровь, выступившую из укуса на животе Санкт-Петербурга, и разжал пальцы, наблюдая. Санкт-Петербург перестал вырываться и спокойно раскинулся на кровати, глядя на Москву из-под век.       - Кусают от большой любви, - ответил Москва.       Собственная рубашка мешала двигаться. Москва отвлекся от столицы, чтобы оголиться до конца.       - Все-таки вы врали, у вас ангельское терпение, - сказал Санкт-Петербург.       Москва вопросительно дернул головой.       - У вас до сих пор стоит, а вы умудряетесь уделять время прелюдиям. Если бы я брал вас, то ворвался бы сиюминутно, не озаботясь вашим комфортом.       Санкт-Петербург уперся ногой ему в грудь, игриво отталкивая от себя. Москва прикрыл глаза, вздохнул и медленно выдохнул.       - Ох, не принимайте близко к сердцу, я всего лишь шучу! – торопливо сказал он, убрав ногу. Подумал, видимо, что Москва обозлился.       - Тебе придется постараться, чтобы меня взять. И не ты ли говорил, что нужно наслаждаться томлением? Чувства будут ярче.       Член у Санкт-Петербурга окреп, вздымая брюки. Вот, видимо, в чем была причина, по которой столица начал подразнивать Москву. Москва расстегнул пуговицы, стараясь не защемить нежную кожу, и раздел столицу. По телу Санкт-Петербурга, покрытому испариной после укусов, побежали мурашки.       Москва решил повторить манипуляции столицы и взял у него в рот. Санкт-Петербург толкался вперед, поскуливая и шире разводя колени. Для Москвы было открытием, что подобная ласка не вызывала омерзения. Обычно он не любил ублажать мужчин этим способом. Ему не только не было противно, он сам получал удовольствие, делая Санкт-Петербургу приятно. А ему определенно было приятно: Москва слышал по хриплому дыханию и нежным стонам. Москве нравилось, как звучал и двигался Санкт-Петербург, нравилась соленая скользкая смазка на языке и то, как тесно становилось в горле. Он давно научился перебарывать рефлекс и крупную головку с легкостью пропускал глубже, ощущая ее почти под кадыком.       Когда Санкт-Петербург недвусмысленно замер и напряг живот, Москва снялся с его члена и за бедра подтянул столицу ближе к себе. Санкт-Петербург вопросительно замычал.       Москва провел языком по розоватому шву на промежности и лизнул между ягодиц.       - Что вы делаете? – возмутился Санкт-Петербург.       Москва приподнял голову, продолжая удерживать его за бедра. Столица зарделся.       - Известно, что, - улыбнулся Москва. – Посредством языка довожу тебя до катарсиса.       Санкт-Петербург скомкал покрывало в руках.       - Но ведь...так ласкают женщин, а не мужчин. Это стыдно.       Санкт-Петербург, самолично соблазнивший Москву развратными речами и фривольными действиями, очаровательно покраснел, когда утратил контроль над ситуацией. У Москвы глаза налились кровью от возбуждения.       - А то, что я обойдусь с тобой, как с женщиной, тебя не смущает?       - Вы не понимаете. Это разные вещи. Мужчины любят друг друга таким образом, и это нормально. Но в том, чтобы вылизывать меня между ног нет совершенно никакой необходимости. Никакого эффекта. Лучше передислацируйтесь чуть выше, - он с намеком толкнулся бедрами вверх. – Я ведь почти кончил, а вы занялись бесполезным делом.       Москва твердо вознамерился завершить начатое, не притронувшись к члену Санкт-Петербурга.       - А если я докажу, что оно не бесполезно?       - Мне неловко… - Санкт-Петербург попытался свести ноги, но Москва его удержал.       - Ты сам говорил, что в любви нет ничего запретного.       Санкт-Петербург явно боролся с собой. По лицу его Москва мог прочитать чуть ли не все мысли, роящиеся в этот момент у него в голове.       - Бог с вами, - обреченно сказал столица, откинулся на подушки и рукой накрыл лицо. – Делайте, что хотите.       Москва ободряюще улыбнулся.       - Подхвати-ка себя под коленями, нам с тобой будет удобней.       - Вы совсем не жалеете меня! – столица подтянул колени к груди, гибкости ему хватало с лихвой. Он зарылся лицом в подушки, более не имея возможности закрывать глаза руками.       Санкт-Петербург, как догадался Москва, не имел еще возможности удовлетворить кого-нибудь подобным образом, и совершенно точно не подпускал никого к себе, поэтому не подозревал, насколько чувствительное здесь было место. Неважно, у мужчины или у женщины. Москва собрал на язык больше слюны и снова лизнул, широко, горячо, с силой надавил подбородком. Нежная кожа вокруг быстро покраснела. Напряженные ноги Санкт-Петербурга подрагивали. Москва несильно прикусил кожу между анусом и яйцами, добавив остроты ощущений, Санкт-Петербург в ответ тихо простонал и вздрогнул. Член у него оставался твердым. От гладкой блестящей головки к поджарому животу тянулась прозрачная и тонкая, как паутинная нить, смазка. Столица надежнее подхватил себя под коленями, раскрываясь еще больше. Москва надавил пальцами на промежность, зная, что ощущения от такого массажа затронут простату.       - Нравится? – мурлыкнул Москва. – А говорил, что никакого эффекта не получится. Или ты больше проникся чувством стыда?       Санкт-Петербург вынырнул из подушек. Глаза были застланы туманной поволокой. Он приоткрыл губы в улыбке, но промолчал. Молчание его было красноречивее слов.       Продолжая надавливать пальцами, Москва вывернул шею и попытался проникнуть языком внутрь. Пальцами или членом можно было разомкнуть тугие мышцы, но языком было сложнее. Санкт-Петербург рвано выдохнул и расслабился, позволяя Москве действовать. Шея в таком положении быстро заболела, как и находящийся в напряжении язык. Изнутри он не мог доставить пьянящее удовольствие, удовольствие скорее приносило сладко-стыдное осознание того, что кто-то прикасается к тебе в таком срамном месте.       Москва переместил палец чуть выше, под основание члена, и сделал языком круговое движение.       - Признаю, - сказал Санкт-Петербург с придыханием, выгибаясь в спине, - я признаю свое поражение!       Москва быстро поднял голову, чтобы увидеть, как Санкт-Петербург изливается себе на живот. Зрелище это было воистину красивое, лишенное пошлости, и, что являлось ее синонимом, обыденности. Упругие мышцы пресса напряглись, обретая четкий рельеф. Санкт-Петербург продолжал удерживать ноги, да красноты впиваясь в бедра. На лице запечатлелось странное выражение, будто он испытывал нестерпимую муку. Он зажмурился, под сомкнутыми веками бегали глаза, уголки губ были опущены вниз, брови – сведены к переносице. Москва поцеловал его в лоб со всей нежностью, на которую был способен.       - Надеюсь, я единственный, перед кем ты признал поражение.       Санкт-Петербург устало вытянул одну ногу, вторую согнутой поставил на постель.       - Будьте уверены, первый и последний, - ворчливо сказал Санкт-Петербург. – И это совершенно точно последний раз, когда я признаю поражение перед вами.       Москва усмехнулся.       - Время покажет.       Москва смотрел на него, разморенного, искусанного, счастливого – и все больше влюблялся в красоту Санкт-Петербурга. Лоснящиеся черные волосы были дороже, чем уважаемый Москвой китайский шелк. Оленьи глаза, тонкий прямой нос, высокий лоб, свидетельствующий о большом уме и узкие губы, временами растягивающиеся в хитрой улыбке. Одна рука лежала на груди, между указательным и средним пальцами виднелся розовый сосок, вторая – верх ладонью на одеяле. Сложно было поверить в такую беззащитную открытость столицы, полководца, правителя, владевшего огромной Империей.       Москва и сам себе не признавался, но порой он будто бы распылялся в присутствии Санкт-Петербурга, теряя память о том, что сам был столицей, и жизнь его длилась всего сто двадцать два года, а до этого не было ничего. Он любил Санкт-Петербург, но никогда не думал, что сможет утерять в нем себя. Чем больше была любовь Москвы к нему, тем меньше оставалось самого Москвы.       Столица лежал перед ним, доступный и нежный, как юноша, впервые познавший любовную ласку. В Москве противоборствовало два равноценных по силе желания: сломить его, под себя подмять, чтобы сам Санкт-Петербург ушел в тень и спрятался, чтобы доказать самому себе, что есть он, Москва, и другого быть не может. Но Москве нужно было ломать не Санкт-Петербург, а себя изнутри, не только телом восстать из пепла, но и метущейся душой. Вторым его желанием было занежить столицу до иступленного крика, когда он гнулся бы под Москвой всем телом и прочь рвался из умелых рук, не имея силы вынести иссушающего наслаждения, и льнул снова, потерявшись в себе. Москва хотел слиться с Санкт-Петербургом, чтобы стать одним. Великим.       А потом он подумал о том, как выглядит сейчас со стороны и понял, что на него смотрели так же.       - Что вы застыли, Москва? Я готов продолжать.       - Я не… - он позабыл речь и делал беспомощные попытки продолжить сказанное. – Неправильно…все неправильно, - бормотал Москва, отползая от Санкт-Петербурга. – Не могу. Больно сделаю. Хватит, Петербург.       Он-то думал, давно все прошло, ан нет. Москва заледенел и замер, став таким же неподвижным, как его новые каменные стены. Тело ему не принадлежало, оно и правда сделалось чужим и спешило выкинуть прочь своего обладателя. Москва облизнул губы и тяжело задышал, пытаясь еще бороться со странным страхом, но он не понимал, с чем нужно бороться, и страх становился сильнее. Взгляд остановился на одной точке и застекленел.       - Ну что вы, Москва! Ну же, посмотрите на меня, я здесь, видите? – Санкт-Петербург говорил уверенно, будто точно знал, что делает. Он пересел на колени. От сонной неги ничего не осталось.       Столица сжал пальцы на плече Москвы.       - Снова вы ускользаете от меня! Хотел бы я знать, куда! – Он прижал Москву к груди, заключая его в кольцо рук. Сердце Санкт-Петербурга билось спокойно и ровно, Москва постарался сосредоточиться на этом мерном ритме. – Посмотрите вокруг, Москва, как здесь светло. Вы же пытаетесь податься в какую-то темень, я прав? – Москва кивнул и почувствовал тепло Санкт-Петербурга. – Как славно. Уверяю вас, делать этого не стоит. Давайте-ка вместе насладимся этим светом, а вы лучше подумаете…ну, например, о вашей любимой тройке. Как же их звали? Град, Гад и…не припомню третьего, вы мне не подскажите?       - Смрад, - глухо ответил Москва, вспоминая о белоснежном жеребце.       - Да-да, у них у всех очень чудные имена! – весело отозвался Санкт-Петербург. – Я бы не назвал так своих лошадей. Да и, честно говоря, я редко даю имена животным, таланта к этому нет, а вы точно подметили главные черты их характеров. Град надменен, как не пристало быть лошади, Гад задирист, а Смрад вечно норовит изваляться в грязи.       - Гад все время кусает Града за ноги, - Москва снова кивнул.       - Об этом и речь!       Санкт-Петербург покачивался из стороны в сторону, словно баюкал Москву. Постепенно Москва начал ощущать свое тело, оно больше не было каменным и медленно обретало положенную ему природой способность к осязанию.       - О чем бы вы там себе не надумали, Москва, могу заверить вас, что ни секунды не тешил себя надеждой, что мне не будет больно.       - Зачем же ты идешь на это? – потерянно спросил Москва. Санкт-Петербург мягко массировал ему затылок.       - Оттого, что все взвесил и принял решение. Оттого, что исхожу из знания о неизбежности боли первых минут проникновения, за которыми, возможно, последует привыкание и, может быть, наслаждение, в последних двух пунктах я не уверен, но не пойму, пока не попробую. Оттого, что болью меня не испугать. Мне кажется, весь мой страх был истрачен в Молдавии во времена Прутского похода. Я принимал участие в стольких войнах, что испытал на себе едва ли не все страдания, - он положил подбородок Москве на макушку, со всех сторон окружая собой. – Шрапнелью мне разрывало живот, меня рубили ятаганами, выбивали глаза, мне дробили кости, я падал под копыта коней… - он говорил тихим и спокойным голосом, будто складывал сказку, а не рассказывал об ужасах своей истории. – Можете ли вы сделать мне больнее, Москва? Ведь вы совершенно правы, я не боярыня и не хрустальная ваза и не разобьюсь от грубого касания. Нет той боли, которая сломит меня.       Есть, подумал Москва, просто Санкт-Петербург еще не имел возможности ее испытать. К счастью или к худу, потому что в итоге она настигнет его. Она будет сокрушительнее любой ранее испытанной им боли. Настолько, что можно было бы возжелать тысячу раз попасть под копыта коней.       - Убедил ли я? Или ваша прекрасная голова опять забита посторонними мыслями? Вы можете направить их течение в нужное русло, если снова возьмете у меня в рот.       Москва насмешливо фыркнул.       - Какое заманчивое предложение. Но я смею отказаться.       - А жаль, - Санкт-Петербург опечаленно вздохнул. – Ведь это великое достижение, быть допущенным к телу столицы самой мощной в мире империи.       - Почту за честь.       - Я слышу иронию в вашем голосе!       - Отнюдь. В моем голосе исключительно трепетная радость от оказанной мне милости. Ложись на живот, чтобы я смог удостовериться, насколько близко допущен к этому прекрасному телу.       Санкт-Петербург разжал объятия и по-детски поцеловал обернувшегося Москву в кончик носа.       - Отриньте же сомнения и действуйте! – подбодрил он. – Я знаю, что вы грубы, но не забывайте про масло.       Москва приблизился к его уху и зловеще прошептал:       - Вот сейчас возьму и забуду, если тотчас не ляжешь на живот.       Санкт-Петербург затрепетал, то ли от радости, то ли от волнения и поспешил выполнить приказ. Он вытянулся лицом вниз и лег на сложенные руки, поглядывая на Москву одним глазом. Припасенная столицей баночка из зеленого стекла затерялась в складках напрочь свезенного покрывала. Москва нашарил ее рукой. Прозрачно-белое масло пахло цветочными отдушками, сладко, но незнакомо. Не скупясь, Москва вылил изрядное количество масла на ягодицы Санкт-Петербурга, сунув затем два пальца в баночку. Столица для удобства приподнял бедра. Крупными каплями масло упало на покрывало, оставшись на нем темными пятнами. Москва навис над Санкт-Петербургом, потерся носом о шею и укусил его за загривок, как пес.       - Щекотно, - Санкт-Петербург засмеялся и повел плечами. Москва не кусал всерьез.       Даже для двух пальцев было слишком тесно, мышцы плотно смыкались вокруг. Москва знал, что причиняет Санкт-Петербургу неудобство, но тот старательно расслаблялся. Если бы Москва ранее не убедился, на что способно тело человека, а уж города и подавно, он бы не поверил, что член сможет проникнуть меж этих тугих мышц, не разорвав их безжалостно.       Москва добавил масла, которого и так было в обилии, и просунул третий палец. Санкт-Петербург зашипел и дернулся вперед, пытаясь уйти от Москвы, затем успокоился и принял прежнее положение.       Москва разводил пальцы изнутри насколько мог. Приподнял Санкт-Петербург под живот и свободной рукой начал ласкать его спереди. Столица, в жизни говоривший тихо, и сейчас не отличался громкостью голоса. Он вздыхал и иногда постанывал, стоило Москве дотронуться до чувствительной еще головки или удачно пройтись пальцами. Москве не терпелось узнать, какие еще звуки способен издать Санкт-Петербург, ведь культурный город обязан быть дюже музыкальным!       Москва вытащил пальцы. Теперь можно было хотя бы помыслить о том, чтобы войти.       - Закончили? – Санкт-Петербург обернулся через плечо.       - Лежи смирно и не поворачивайся! – Москва поцеловал его за ухом.       - Почему нет? Я ведь являюсь непосредственным участником процесса!       - Потому что! – Москва чувствительно шлепнул его по ягодицам, у самого рука заболела.       - Ой! – Санкт-Петербург вскрикнул и презабавно прикрылся руками.       Москва с удовольствием перекинул бы его через колени и отшлепал. Это представлялось ему весьма занимательным. Но порка могла подождать до следующего раза, Москва не сомневался, что он у них обязательно будет. И не один. Тысячи идей зароились в голове у Москвы, он думал, какая история могла бы предшествовать порке. Наиболее привлекательной ему казалась идея с провинившимся моряком, понесшим наказание у капитана. Санкт-Петербург выглядел бы просто чудесно в матросской робе и в синих штанах, спущенных до щиколоток. Но сейчас было не до фантазий.       Москва отвел руки Санкт-Петербурга в стороны и, направляя себя, начал медленно входить. Вопреки заверениям Санкт-Петербурга, боль для него была непривычной. Он укусил угол подушки и выгнул спину дугой, утробно зарычав.       - Тише-тише, - увещевал Москва, поглаживая его по пояснице. – Сейчас, мой мальчик, войдет головка, и будет легче.       Москва будто пытался протиснуться в кольцо, сделанное для дамы с самыми тонкими пальчиками на свете. Едва ему удалось протолкнуться вперед на ноготок, как Санкт-Петербург испуганно зажался. Москва досадливо вздохнул.       - Простите мне… - дрожащим голосом начал Санкт-Петербург. – Я потерял самообладание. Давайте еще раз, - к концу фразы голос его обрел твердость.       - Не нужно извинений, Петербург. Все в порядке. Я могу продолжать?       Столица молча кивнул.       Москва вылил еще масла и смазал член. Он обнял столицу под грудью и ущипнул за сосок, чтобы переключить внимание Санкт-Петербурга на другою боль. Укусил между лопаток, сильно, до крови, и вошел еще немного. Столица замер, привыкая.       - Все хорошо?       - У меня создается ощущение, что я бычий пузырь, натянутый на оконную раму, а так все замечательно.       Москва рассмеялся. Если Санкт-Петербург сохранял способность шутить, значит, с ним и правда все было нормально.       - Я продолжу? – на всякий случай уточнил Москва.       - Вы будете спрашивать меня на каждом шагу? Делайте уже что-нибудь.       Больше вопросов Москва не задавал. Он обхватил Санкт-Петербург за бедра и толкнулся вперед. От узости ему самому сделалось больно, будто член зажали в тиски. Санкт-Петербург издал тихий судорожный вздох. Невообразимо медленно, останавливаясь после каждого болезненного стона столицы, Москва вошел до конца, соприкоснувшись животом с ягодицами Санкт-Петербурга.       - Все, мой хороший, - ласково шептал Москва. Он поцеловал столицу в кончик уха.       Москва оперся на руки с двух сторон от головы Санкт-Петербурга. Столица переплел их пальцы и поцеловал Москву в ладонь. Санкт-Петербург любил его руки.       Не имея возможности поддерживать себя руками, Москве пришлось лечь на него всем весом. Пальцы разжимать им не хотелось. Столица оправдал ожидания Москвы, продемонстрировав богатый репертуар звуков, от мышиных писков до грудных стонов, а при каждом удачном движении Москвы Санкт-Петербург вскрикивал, не стесняясь. Москва вжимался всем телом во влажную спину, толкаясь быстро и рвано, в голове стало приятно пусто, и вели его только животные желания, диктующие совершать сильные ритмичные толчки. Санкт-Петербург самозабвенно подавался ему на встречу.       Москва хотел прорасти сквозь него и накрыть собою, словно щитом. Он желал защитить этого ребенка, забравшего у него звание столицы, от всего мира, спрятать его в себе, перетереть кости тому, кто покусится на его, на Московское. Испытываемое чувство сравнимо было с яростью, оно жгло в груди и не находило выхода, потому что ярился он на сам мир, на его прошлое, настоящее и будущее.       Лишь когда Санкт-Петербург завел руку назад и коснулся его бедра, Москва осознал, что с остервенением бьется в столицу, будто вымещая на нем гнев. Он замедлился, подхватил Санкт-Петербург под грудью и вздернул верх. Оба они стояли на коленях.       - Вы только посмотрите, - столица положил руку Москвы себе на живот. – Вы мне…в душу проникли.       Москва ощупал обычно плоский живот Санкт-Петербурга и ощутил движение собственного члена под кожей и мышцами.       - Не думал, что так бывает…ах! – слова столицы утонули в стоне. Он согнулся и упал бы на живот, если бы Москва не держал его. Москва пришел в неистовство. Он двигался, меняя угол, чувствуя движения собственного члена под пальцами.       Колени у столицы беспомощно скользили по покрывалу. Столица закинул руку Москве на шею и откинул голову ему на плечо. Мышцы Санкт-Петербурга конвульсивно сжимались. Целуя Санкт-Петербург в шею, Москва огладил его член. Санкт-Петербург нагнулся вперед, не зная, куда себя деть.       Прижимаясь к столице, Москва кончил первый, не успев выйти. Он впился ему в шею, кусая уже по-настоящему, до крови.       - Черт вас возьми, двигайтесь еще! – выругался Санкт-Петербург, насаживаясь на член Москвы.       Москва вышел наполовину и вошел снова, скользя по собственному семени и задевая простату.       - Благослови вас господь! – Санкт-Петербург излился, пятная и без того испачканное покрывало своим семенем и свалился без сил.       Москва упал сверху, наслаждаясь приятным жаром, исходившим от столицы.       - Богохульник.       Санкт-Петербург засмеялся чуть хрипловато.       - Будьте любезны слезть с меня, вы все-таки нелегкий, хотя изрядно исхудали.       Москва лениво перекатился на бок и сыто потянулся. Санкт-Петербург придвинулся, сложив голову ему на грудь.       - Я чувствую себя так, будто спустился в ад, а затем вознеся на небеса.       - Ты слишком патетичен, - фыркнул Москва, перебирая его мокрые волосы.       - Никакой патетики! Я говорю искреннее, нисколько не приукрашая.       - Доволен ты?       Санкт-Петербург протиснул колено между его ног, оплетая Москву словно был ползучим растением. Рядом со столицей было спокойно и уютно, как с котом. «Столица самой мощной империи в мире» и правда допустил его близко к телу. Ближе представить было сложно.       - А вы в себе сомневаетесь? – он лукаво посмотрел на Москву. – Только меня смутило, что вы все время молчали. Я думал, помурлычите мне на ушко, а от вас и звука не добиться!       - Ты бы все равно меня не услышал, потому как весь Зимний дворец извещен о том, какие трели выдает столица, когда взбирается на пик блаженства.       - Бросьте! – отмахнулся Санкт-Петербург. – Я не был настолько громким.       Москва умилился вопросительно-требовательному лицу столицы. Санкт-Петербург явно ожидал отрицательного ответа. На самом деле даже самый громкий его стон нельзя было услышать, выйдя во внешние покои.       - Заявляю во всеуслышание, что эти сладострастные звуки по музыкальности своей превзойдут самых маститых композиторов.       - И кто из нас патетичен? – Санкт-Петербург покраснел и уткнулся Москве в плечо.       Москва был очарован его бесстыдством, гармонирующим с неожиданной робостью.       - Я говорю искренне, нисколько не приукрашая, - передразнил Москва.       - Язва, - буркнул Санкт-Петербург. Он поднял голову и с осуждением посмотрел на Москву. – Представляете, каких трудов мне будет стоить избавиться от вашего семени?       - Постараться тебе явно придется, если не желаешь объяснять любопытным обывателям природу пятна, испортившего твои брюки.       - Хоть снова в баню иди! – ворчал Санкт-Петербург.       - Если пойдешь со мной, процедура может осложниться, - ненавязчиво предложил Москва. – Добавлю тебе работы.       - А сможете ли? – Санкт-Петербург сложил руки у Москвы на груди и улегся на них. – Не подустали? Спать не тянет? Возраст, в конце концов, выдержка уже не та.       Москва понял, что столица провоцирует и ершится намеренно. Эту провокацию без внимания он оставить не мог. Москва нахмурился и резко перевернулся, подмяв столицу под себя. Санкт-Петербург даже удивиться не успел, когда ему пребольно заломили руку. Москва потерся о него низом живота и шепотом спросил:       - Что ж ты? Молодой, а за мной не поспеваешь?       Он аккуратно завел его руку немного выше, Санкт-Петербургу пришлось прогнуться в спине, чтобы уменьшить напряжение в мышцах.       - Куда мне до вас? – процедил он через зубы. – Руку сломаете, пустите!       Москва мстительно завел руку еще выше, чтобы боль в суставе сделалось ощутимей. Еще немного, и он выбил бы Санкт-Петербургу плечо. Столица напрягал и расслаблял спину, пытаясь найти положение, в котором боль ощущалась бы слабее. Его трепыхания возбудили Москву. Его возбуждал не только физический контакт со столицей, - дергаясь, Санкт-Петербург то и дело задевал член Москвы, - но и осознание безуспешности попыток Санкт-Петербурга вырваться из его рук.       Москва навалился на столицу, все еще удерживая его за руку. Коснулся щекой его мокрого от пота виска.       - Ты нашел границу моего терпения. Вставай и нагибайся над столом, - ласково произнес Москва.       Москва разжал пальцы и наскоро размял пострадавшее плечо Санкт-Петербурга. Будто бы не веря в свое освобождение, столица медленно, опасливо убрал руку и спрятал ее под себя, продолжая лежать на животе.       - Обождите, - попросил он жалостливо. – Ведь я шутил! Мог ли я знать, что шутка моя вас так заденет?       Москва мягко улыбнулся и невесомо дотронулся до спины Санкт-Петербурга. Столица вновь напрягся, готовый вскочить в любой момент, но вскоре расслабленно вытянулся. Прикосновения Москвы стали нежными, а не карающими. Он гладил его спину, иногда едва заметно проводил ногтями, отчего по коже, от пяток до затылка, начинали бегать мурашки. Новая боль для него стала совершенной неожиданностью. Москва с силой надавил на точку под лопаткой. Коротко вскрикнув, Санкт-Петербург взвился с постели, едва не ударив Москву затылком по лицу.       - Я не намерен ждать. Поднимайся и иди.       Более не споря, Санкт-Петербург встал, смерил Москву презрительным взглядом и уверенной походкой прошел к столу, поддерживая больную руку на весу. Москва думал, что смотрит на него со строгостью, но на деле взгляд его был теплым.       С изяществом танцора Санкт-Петербург согнулся над столом, держа спину идеально ровной. В таком положении мышцы ягодиц и бедер были напряжены, и Санкт-Петербург выглядел до одури влекущим. По покрытым следами от ногтей бедрам медленно стекало семя Москвы.       Лакированный дубовый стол на крепких ножках, увитых искусной резьбой, словно специально предназначался для того, что должно было на нем произойти, как и широкая кровать с шелковым скользящим покрывалом. Москва сомневался, что сможет когда-нибудь еще нормально работать на этом столе, не утопая в омуте воспоминаний.       Бесшумно ступая, Москва подошел к столице сзади. Санкт-Петербург обернулся и посмотрел на него обеспокоенно.       - Сложи руки на стол, голову на них! – рыкнул Москва.       Столица вздрогнул всем телом. Зрачки расширились, за их чернотой почти перестала виднеться голубая радужка, но Москва не смог бы точно ответить, страха или возбуждения было больше в больших глазах столицы. Он послушно лег на руки. Москва погладил его по пояснице, давая возможность привыкнуть к своему присутствию. Санкт-Петербург напряженно свел плечи, видимо ожидая нового болевого воздействия, но Москва ласково огладил его пониже спины и просунул средний палец меж ягодиц.       Палец вошел легко, совсем не так, как было в первые минуты растяжки. Санкт-Петербург скорее всего даже не ощутил проникновения. Удостоверившись, что масла и семени будет достаточно, чтобы не искалечить столицу, Москва сделал то, чего сам от себя не ожидал.       Почувствовав позади движение, Санкт-Петербург нервно перебрал ногами и обернулся через плечо, нарушая приказ Москвы. Москва встал на колени и раздвинул ягодицы столицы. Крови не было, только покраснела и болезненно опухла кожа, что внезапно очаровало Москву. Он проник языком вглубь, ощущая на языке соль и горечь, первое – от собственного семени, второе – от цветочного масла. Санкт-Петербург издал трагический стон.       - Не надо! – взвыл он непривычно громко. – Прекратите, Москва!       Он дернулся вперед, словно забыл, что преградой ему служит дубовый стол. Назад тоже не получалось – Москва крепко держал за ноги и продолжал вытворять сущее бесстыдство. Сжалившись, он отступил столицу, напоследок широко лизнув от промежности до копчика и поднялся с колен.       - Я не буду растягивать, - предупредил он. – Войду сразу.       Москва выждал пару мгновений прежде, чем в ответ услышал тишину. Санкт-Петербург не высказал недовольства, как и согласия, но слегка прогнулся в пояснице. Спина его образовала красивый изгиб.       Москва по старой привычке плюнул на руку, растер по члену и вошел.       Во второй раз двигаться было значительно легче. Санкт-Петербург по-прежнему оставался тугим, но благодаря смазке сделался изнутри почти таким же влажным, как женщина, а член больше не сдавливало так, как было в первый раз. Столица задержал дыхания и выдохнул только тогда, когда Москва вошел до конца. Ничто не препятствовало Москве двигаться так, так он хотел того изначально. Он выходил и входил полностью, резко, с силой ударяясь о ягодицы Санкт-Петербурга. Москва скосил глаз вниз, наблюдая за тем, как появляется и исчезает обхваченный упругими мышцами член. Санкт-Петербург бедрами врезался в край стола и тихо стонал, закусив кожу на предплечье.       Москва не удержался и шлепнул его раскрытой ладонью, продолжая безостановочные движения, сменившиеся с размашистых на быстрые и частые.       - Что вы себе позволяете?! – Санкт-Петербург обернулся, кипя от возмущения.       Москва оскалился и замахнулся для очередного удара.       - Я…не…разрешал…тебе…поворачиваться! – каждое слово от сопровождал увесистым, звонким шлепком. Он бил не в полную силу, но так, чтобы столицу проняло. Кожа быстро порозовела.       В ударах ладонью вроде не было ничего серьезного, но Москва знал, насколько неприятны эти шлепки, ощущая отдачу на собственной ладони. Москва бил еще несколько минут, на протяжении этого времени Санкт-Петербург сжимался. У Москвы возникло ощущение, что его ласкает сильная горячая рука. Он схватил столицу за волосы и потянул на себя, вынуждая его выгнуться дугой.       - Стыдно тебе? Тебя, столицу Империи, лупят, как деревенского мальчонку!       - Да-.а-а… - протянул Санкт-Петербург. Неясно было, это ответ на заданный вопрос или выражение одобрения – Москва умело задел простату.       Он усмехнулся и отпустил столицу. Хотелось заменить ладонь чем-то другим, например, дюймовой линейкой. Бить равномерно и часто, оставляя под каждой полосой следующую, чтобы верхний край нижней полосы накладывался на нижний край верхней, образуя в месте соприкосновения более узкую, налитую кровью полосу. Затем медленно и вдумчиво перейти на бедра и ляжки. И повторить весь процесс снизу-вверх, слушая, как меняется голос, как от невнятного писка превращается в заливистый крик.       Подобные мысли возбуждали сверх меры. Насколько Москва успел понять, такое Санкт-Петербургу могло как понравиться, так и быть им отринуто, а в этом деле взаимное удовольствие было важнее удовлетворения тайных помыслов.       Москва потянул руку, пульсирующую и горячую после череды ударов, к члену Санкт-Петербурга.       - Не нужно! – остановил его столица. – Я хочу попробовать так…только сзади. Мне говорили, что иногда достаточно только такой стимуляции.       Москва не стал спорить и убрал руку. Сам он не кончал почти никогда, если не притрагивался к члену, но у Санкт-Петербурга могло получится. Он особенно сильно выбросил таз вперед, с радостью исполняя желание столицы. Совершая волнообразные движения поясницей, Москва пытался найти положение, в котором стимуляция окажется наиболее сильной. Санкт-Петербург вошел во вкус, постанывая в такт толчкам, теперь его голос будто окреп. Москва, до этого державший его за ягодицы, руками оперся о стол. Поза напоминала ту, которую до этого они уже практиковали в кровати, и Санкт-Петербург снова переплел их пальцы.       Москва не успел понять, как это произошло: в один миг Санкт-Петербург сжался и задрожал, как натянутая тетива, а в другой - мертво обмяк у него в руках, и звука не издав. Было видно, что Санкт-Петербург с трудом держится на ослабевших ногах.       - Хороший мой, - шептал Москва. – Умница.       Он поцеловал его между лопаток и осторожно вышел. Помогая себе рукой, он кончил на порозовевшие ягодицы, блаженно прикрыв глаза. Москва еще изливался, когда в дверь внешних покоев постучали. Санкт-Петербург, ни жив ни мертв до этого, резко встрепенулся, прислушиваясь. Москва расплылся в коварной улыбке.       - Лежи как лежал, и жди.       Санкт-Петербург уставился на него в ответ, и в этот раз в глазах его был чистый, не прикрытый похотью испуг.       - Не уходите! – шепотом взмолился он.       - Я не запер дверь. Если я не потороплюсь, кто бы там ни был, он зайдет.       Санкт-Петербург задумался ровно на секунду.       - Тогда…боже, прошу, идите скорее! – обреченно сказал он.       Неужели он думал, что сейчас Москва позволит кому-то увидеть его таким? В который раз Москва ловил себя на мысли, что страх Санкт-Петербурга до неприличия его возбуждал.       Москва накинул на плечи халат, взятый им из шкафа в спальне, и вышел во внешние покои. Стук повторился еще раз, прежде чем Москва открыл дверь, не спросив, кто за ней стоит. На пороге оказался невысокий седеющий мужчина с умным строгим лицом. Кучер Москвы.       - Прошу извинить меня за поздний визит, - он вежливо поклонился. Мужчина говорил с легким немецким акцентом. – Вы велели сообщить, когда прекратит метель. Ветер успокоился, мы сможем проехать. Желаете отправиться сейчас?       - Нет, - уверенно ответил Москва. – Можешь быть свободен, я остаюсь в Петербурге еще на несколько дней.       - Как прикажите-с, - Москва уловил, что на лице кучера отразилось облегчение. Ночью ехать ему не хотелось, хотя Москва мог потребовать. Кучер откланялся и ушел счастливый. Наверное, будет гулять по кабакам. Благо, у Санкт-Петербурга их было много.       Заперев за ним, Москва скинул халат и вернулся к столице. Санкт-Петербург лежал в том же положении, только перебирал уставшими ногами.       - Ушли? – глухо спросил он, с трудом приподняв голову.       - Ушли, мой хороший, - Москва проникся к нему нестерпимой нежностью. Подошел и зацеловал мокрую спину.       - Кто был?       - Кучер мой. Сказал, можем ехать.       - А вы?       - А я говорю, что остаюсь. Будешь терпеть мое присутствие.       - Вытерплю ли? – Санкт-Петербург вздохнул. – Окажите услугу и подставьте плечо, что-то ноги совсем ослабли.       - Это, верно, от неудобного стояния, - нравоучительно заметил Москва.       - Разумеется. От вашего стояния.       Москва коротко рассмеялся и подхватил Санкт-Петербург на руки.       Столица совсем не был тяжелым, четырнадцать лет назад Москва и не заметил бы его веса, все равно что кота нести, но сейчас ему тянуло руки, и спина неприятно ныла.       Взмыленный и измученный Санкт-Петербург свернулся калачиком на прохладном покрывале, спрятав голову между локтей. Москва лег рядом, обнял его и задышал легко и глубоко, наслаждаясь приятной усталостью. Он уже почти задремал, когда Санкт-Петербург зашевелился, поворачиваясь к нему лицом.       - Мне интересно.       - Что опять? – Москва открыл глаза, натыкаясь на его изучающий взгляд.       - Как же мне постараться, чтобы вы позволили себе испытать удовольствие, испытанное мною несколькими минутами ранее?       Москва вытаращил на него глаза.       - Ты снова помышляешь? – изумленно спросил он. – Тебя же ноги не держали!       - Не отрицаю, мне нужно слегка передохнуть, но я лелею надежду, что вы поведаете мне тайну вашего соблазнения. Обещаю ее сохранить.       Москва совершенно точно помнил, что Санкт-Петербург в его руках был почти безжизненным, а сейчас в сонных глазах столицы снова загорался лукавый огонек. Он искренне удивлялся его стойкости.       - Это для тебя так важно? – спросил Москва.       - Я желаю восстановить справедливость. Вы взяли меня дважды, хотя между нами не было договоренности в ролях. Во второй раз я был избит, - он загибал пальцы. Москва подумал про себя, что избиение было весьма условным. – Так жестоко с вами я не обойдусь, но из соображений совести вы обязаны лечь под меня сегодня же.       Он говорил не тоном любовника, а тоном правителя и распорядителя чужих судеб. Что-то это напоминало Москве.       - Ты заранее продумал стратегию, верно? – Москва ухмыльнулся.       - Отнюдь! С вами все мои стратегии полетели бы к чертям. Я действовал, полагаясь на удачу, а не на ум. В какой-то момент я думал, что умру со стыда, например, когда вы облизывали меня или когда ходили открывать незваному гостю, но стыд стоил того, чтобы я взял вас. А еще был миг, когда мне показалось, что я потеряю сознание. Не пугайтесь, от переизбытка чувств. Это случается. – Он помолчал и добавил: - Говорят, я замечательный любовник.       Москва промолчал. В искусности Санкт-Петербурга сомнений у него не было, столица снизу ясно продемонстрировал свои умения и сверху не подвел бы. Москва все больше утверждался во мнении, что Санкт-Петербург намеренно позволил ему дважды собой овладеть, чтобы впоследствии то же сделать с Москвой.       - Конечно, если не хотите, я не посмею вас заставить, но вы многое потеряете, - заверил Санкт-Петербург. – Или в вас взыграла гордость? Ничего унизительного нет в том, чтобы быть принимающей стороной, если вы опасаетесь этого. Удовольствие можно получать по-разному, и я нисколько не пострадал от того, как его получил.       Москва сгреб столицу в объятия, прерывая его монолог поцелуем.       - Какой ты удивительно скромный.       - Зачем же мне молчать о своих достоинствах? – прошептал он, щекоча Москву дыханием. – Вы не против?       Москва замер, раздумывая, даже дышать перестал. В эти мгновения Санкт-Петербург не тревожил его вопросами, поддерживая необходимое молчание. Против Москва не был. Он сам никогда не отказывался от удовольствий, даже, как казалось некоторым, постыдных. Им владело другое раздумье. Не растворится ли он в Санкт-Петербурге, допустив столицу до себя, и не потому ли столица предложил подобную близость, что чувствовал: Москва пока не был тем Москвою, что сгорел четырнадцать лет назад. Санкт-Петербург перекроил его тело, распорядившись выстроить город по своему разумению, и продолжал перекраивать, заключая Москву под эгиду собственной власти. Москва хотел отказать и обозлиться, потому что видел в попытках Санкт-Петербурга не желание близости, а жажду порабощения.       Столица не шевелился, будто знал, что нельзя нарушать пространство и тишину вокруг, угадывая мысли Москвы. Сейчас в его действиях, а, точнее, покорном бездействии, не было намека на порабощения, лишь звучал немой вопрос. Москва решился.       - Давай, если сможешь. Я хоть полежу, отдохну. Сам понимаешь, возраст.       Санкт-Петербург шевельнулся и посмотрел на него. Взгляд у него был ребенка, получившего долгожданный подарок, а не победителя, перед которым признали поражение.       - Не цепляйтесь к словам, мне всего-то хотелось вас подразнить! На самом деле вы кипите от силы, особенно сейчас, когда тело ваше подключило все возможности для восстановления.       - Не части, - прервал его Москва. Он знал, что его просьба может испугать Санкт-Петербург, но продолжил говорить. – Не сочти за странность, но…       - Просите, что угодно!       Москва посмотрел на него строго, и Санкт-Петербург умолк.       - Так вот, - Москва кашлянул, собираясь с мыслями, - меня не потребуется ни растягивать, ни смазывать маслом. Можешь войти сразу, по слюне.       Москва мог удовлетвориться морально или физически, но не вместе. Жертвуя одним, он приобретал другое, но не достигал полной разрядки. В глазах Санкт-Петербурга мелькнул секундный интерес, но не страх. Он проницательно посмотрел на Москву. Санкт-Петербург был умным мальчиком, очень умным.       - Не нежничай, не люблю. Говорил же ты, окажись на моем месте, ворвался бы, не озаботясь чужим комфортом. Вот тебе и возможность предоставлена.       - Вам нравится боль?       - Нет вовсе. Я страшусь боли в любых ее проявлениях, но мне становится отрадно, когда я понимаю, что смогу ею управлять. Согласен ли ты на мои условия?       - Вы будто заключаете сделку.       - У меня есть подозрения, что ты не согласишься.       Москва думал, что Санкт-Петербург попытается пробраться ему в голову и вызнать все, что вызывало у него интерес. Или начнет отговаривать и поступать по-своему, не считаясь с его словами. Но в ответе Санкт-Петербурга не было намека на порабощение.       - Я сделаю, как вы пожелаете.       - Хорошо, - Москва облегченно вздохнул. – Давай попробуем.       Москва первый отвел взгляд и быстро облизнул губы. Он лег на спину и безучастно уставился в потолок.       - Ты уже отдохнул? – спросил он, чтобы нарушить молчание.       - Вполне.       Санкт-Петербург встал с постели, ноги у него еще заметно подрагивали, но походка была тверда, и прошел к шкафу, где Москве удалось отыскать халат. Москва наблюдал за ним, скосив глаза, не понимая, что могло понадобиться столице. Назад Санкт-Петербург пришел, держа в руках две черные ленты, похожие на траурные, но не столь длинные и широкие.       Столица забрался на кровать с ногами, сел ближе к Москве.       - Вы все время бежите во тьму. Я смогу помочь вам встретиться, - он продемонстрировал Москве черные ленты, - но вы должны понимать, что оказались в ней не навсегда, и что она вполне безобидна. По крайней мере, вам не составит труда с ней разобраться.       Он улыбнулся. Москва сел, чтобы Санкт-Петербург мог завязать ему глаза. Лента не была плотной, сквозь нее проступали очертания окружающих предметов, но, что бы там Санкт-Петербург не говорил, темнота все равно заволокла глаза, и Москве сделалось не по себе, будто за спиной мог оказаться кто-то другой.       - Ложитесь, - услышал он голос столицы. – Ложитесь на живот.       Москва лег, тут же ощутив, как холод распространился от кончиков пальцев по телу. Он приготовился, как готовятся к пыткам. Санкт-Петербург связывал ему руки.       - Интересно, будете вы тихими или нет?       Москва был уверен, что столице удастся выбить из него крики, но он готов был сопротивляться до конца. Москва промолчал и закусил губу. Руки были связаны крепко, но при желании ленту можно было развязать. Столица оставил пути к отступлению.       Санкт-Петербург устроился меж его раскинутых ног. Москва повел плечами, ожидая действий с его стороны, и вздрогнул, стоило столице тронуть его ягодицы. Москва услышал звук плевка и почувствовал, что одну руку с него убрали.       А затем стало горячо и больно до того, что Москва едва не нарушил данную самому себе клятву – не кричать. Столица входил медленно лишь потому, что физически не мог иначе. Москва до крови прокусил губу и зажмурился до звездочек в глазах. Казалось, его сажают на кол. Но, как ни странно, эта боль не ломала, а порождала жажду выдержать ее и перебороть.       - Нет уж, так не пойдет, - Санкт-Петербург оставил бесплодные попытки и пересел Москве на бедра. – Если бы вы расслабились хоть немного, у нас могло бы что-нибудь получится.       Москва выдохнул, не понимая, испытывает больше разочарование или облегчение. Санкт-Петербург положил ладони ему меж лопаток, своим теплом разгоняя охвативший Москву холод. Пробежав пальцами вдоль позвоночника, он остановился немного выше поясницы и надавил. Звук был такой, будто у Москвы треснул позвонок. Он дернул ногой, проверяя ее на подвижность, и обнаружил, что сохранил прежнюю дееспособность. За мгновенным дискомфортом последовала легкость, словно Санкт-Петербург убрал камень у него со спины.       - Что ты делаешь? – хрипло спросил Москва.       - Массаж. У вас зажимы в мышцах. Могу предположить, что вам ломит конечности, и шея болит. Иногда, наверное, происходит онемение.       Ловкие пальцы находили новые точки и будто бы распутывали узлы, образовавшиеся в мышцах. Москве казалось, что он вытягивается в рост, он мог поклясться, что чувствовал, как по жилам резвее побежала кровь.       - Чудно! – выдохнул он, шевеля связанными руками. – Где ты научился?       - В Германии. Массаж вещь очень нужная. Я вас могу научить, правда, я далеко не профессионал, но кое-что умею.       Болезненность первых прикосновений почти сразу преобразовывалась в удовольствие. Москва постанывал, не видя смысла сдерживать голос, ведь он не противился чужим прикосновениям, а тянулся к ним.       - Я знаю, вы боитесь показаться передо мной уязвимым, но что если я скажу, что лицезрел куда более интимные моменты вашей жизни? – Он сполз ниже и стал массажировать ягодицы. – После пожара я видел, как вы возрождаетесь из пепла.       - Как это происходило? – Москва наблюдал за восстановлением разрушенных городов, и каждый раз процесс претерпевал изменения, но он не знал, как восстанавливался сам.       - Это было до того странно и прекрасно вместе с тем, будто наблюдаешь за зарождением жизни с самого ее начала, но не жизни человека, а города. Мне никогда не приходилось быть свидетелем подобного чуда и, признаться, я был напуган. В нас очень много неживого. Ваше тело изначально было деревянным и бесформенным, как необструганное бревно, сразу и не понять, что передо мной живой человек. Потом тело обрело ваши очертания и оделось в камень. Этот процесс был долог. Потом, много позже, оно обросло плотью, стало теплым и мягким. Вы сделали первый вздох. Вы были так величественны и беспомощны вместе с тем, так нежны, что мне захотелось плакать. Не от жалости, а от иного чувства. Не думаю, что ему придумали название, но я будто бы всем существом познал всю хрупкость и небывалую силу жизни. Я был посвящен в тайну, доступную к пониманию немногим. Для меня случившееся стало откровением.       За разговорами и отвлекающими движениями Москва не заметил, как Санкт-Петербург вновь оказался меж его ног. Он вошел с трудом несколькими длинными движениями. Москва коротко вскрикнул и завозился.       - Тише, тише, вам же это нравится. Не убегайте от меня, - успокаивал он, как Москва сам успокаивал немного ранее. В голосе Санкт-Петербурга опять появилось змеиное шипение. Столица двигался быстро, и боль вновь туманила мысли Москвы. – Вам нравится знать, что вы находитесь в чьих-то руках, снимая с себя все тревоги, не отвечая ни за что более.       Москва задумался и решил, что не нравится. Не нравится ощущать себя маленьким и беспомощным, не способным на действие. И удушающая тяжесть Санкт-Петербурга, и его шипящий возбужденный голос, и боль внутри – ничего из этого ему не нравилось. Но он чувствовал противоестественное спокойствие и правильность происходящего в данный момент. Он словно принимал горький сироп от простуды, чтобы поправиться и точно знал, что после него обязательно выздоровеет.       Он не смог ничего ответить. Только Москва открыл рот, как Санкт-Петербург с силой толкнулся на всю длину, и он захлебнулся словами.       - Вы под моей защитой. Вам не нужно бояться, Москва, я вас никому не отдам, - голос Санкт-Петербурга сделался низким от возбуждения.       «Это мои слова», - отстраненно подумал Москва.       Столица вышел и кончил с протяжным стоном Москве на спину. Горячее семя потекло по бокам, приятно щекоча кожу.       - Прошу прощения, я думал, меня хватит на дольше, - Санкт-Петербург не сдержал досады в голосе. – Вы были узки до невозможности. Но я вас даже не порвал, что меня очень удивляет и радует не меньше. Мне бы не хотелось делать вам больнее необходимого.       Он аккуратно развязал ленту на руках и приступил к узлу на затылке. Закончив, Санкт-Петербург сложил ленты под подушку и растер Москве руки, хотя они почти не затекли. Москва перевернулся на спину и раскинулся звездой. Он был опустошен, но не печален. Он просто хотел провалиться в сон и проспать несколько дней кряду. Санкт-Петербург склонился над ним. Уловив его намерение, Москва покачал головой.       - Не нужно, Петербург, я не кончу. Я не был возбужден. Просто ляг со мной рядом.       - Вам не понравилось? – дыхание столицы пощекотало мягкий член Москвы.       Москва прикрыл глаза. Наполовину потухшие лампы давали мало света, но и к нему пришлось привыкать. Он неопределенно махнул рукой.       - Все было хорошо, я получаю удовольствие иного рода в такой позиции, не заморачивайся. У меня внутри все болит, - сообщил он доверительно. – И спать хочется, сил нет.       Столица поцеловал Москву в щеку.       - Согласен с вами, - он забрался под одеяло. – Вы меня измаяли.       - Это я тебя? – Москва округлил глаза в притворном удивлении. Он тоже подлез под одеяло и прижался к Санкт-Петербургу, по-хозяйски закидывая на него ногу.       - Ну разумеется, совратитель! Черт возьми, здесь холодно!       - Давай согрею? – предложил Москва.       - Я не в этом смысле! Правда холодно. Не выношу зимы.       Москва обрадовался, что Санкт-Петербург не воспринял его слова всерьез. Для четвертого захода сил не осталось совсем, а отступать было бы стыдно.       Москва плотнее укутал Санкт-Петербург в одеяло и теснее прижался к нему со спины.       - Сейчас отогреемся, - сказал он.       - Возродимся, - ответил Санкт-Петербург с улыбкой в голосе.