Нелепость

Вечер пятницы Жан предпочитает проводить в барах и клубах. Еще Жан считает пятницей почти каждый день своей жизни, вне зависимости от его названия. Где то вдалеке в углу клуба совсем невесомо слышен звон стаканов, завершается все веселыми возгласами компании, сидевшей там. Жан громко закатывает глаза и это не уходит от чересчур внимательных глаз бармена. Армин — по совместительству его лучший друг с самого детства, хороший психолог, который ведет филосовские беседы и поддерживает, когда Жан перебирает. И не только. В делах любовных Жан бежал сразу к нему, Эрену чуть что не расскажи, все поплетет по кругам их личным и не совсем, с Райнером говорить бесполезно — у чувака крыша съехала, когда он после масса набора сел на сушку, помимо реакции на все происходящее замедлилась работа и так не быстро работающего мозга. С тихим выдохом русая макушка каждый раз опускалась только на худощавое плечо и каждый последующий вдох сопровождался всхлипом. Опять. И вот сейчас, Арлерт выжидающе смотрит в поблекшие карие глаза, ожидая тираду о мужчинах-женщинах, что даже не взглянули на Жана за последние пять секунд его нахождения здесь. — Тебе как обычно? — из-за всех мыслей в голове блондина, что может ему сказать Кирштайн на этот раз, он решает начать диалог первым. — Ты пробовал мешать вишневую колу с вишневым сиропом и киршем? Шутки шутит. Значит, хорошо все, вечер должен быть спокойным. Ну, или немного спокойнее обычного. — Забавно, но нет, хотя если желаешь могу обеспечить, — взгляд Армина медленно уходит куда то влево. Высокий, подтянутый, выделяется слишком сильно из общей толпы в клубе: белоснежная рубашка, черный галстук, затянутый слишком слабо для обычного вечера среды, верхние пуговицы расстегнуты и открывают вид на сильно выпирающие ключицы, что аккурат покрыты веснушками, точно созвездия на темнеющем летнем небе. Образ завершает потрепанная, но приличная на вид кожанка, слишком уж огромным холстом ложащаяся на явно-такие-же-худоватые-плечи. Жан часто говорил, что среди брюнеток и блондинок он предпочтет парня, давя тихий смешок. — Мне, пожалуйста, одну розу — из неоткуда возникший голос, очень мягкий и приятный, отмечает для себя Жан, заставляет его слегка вздрогнуть. Обычно за стойкой никто не сидит, как минимум из-за того, что постоянные посетители не очень желают слушать очередное нытье Кирштайна о том, как бы, кого и где именно он бы имел. — Одну минуту, — пока незнакомец отвернулся чтобы достать мобильник, Арлерт бросает многозначный взгляд на Жана, зрачками ведя в сторону, мол, посмотри, оцени. На вымученную и уставшую улыбку Жана он задорно подмигивает и отворачивается, чтобы наконец то уже отдать заказ. Твинк, ей Богу, что с него взять. Жан устало опирается лицом на ладонь, слегка только поворачиваясь на незнакомца, на которого, по мнению Арлерта, Кирштайн обязан хотя бы взглянуть. Под слегка спадающей на глаза челкой он успевает охуеть и выдать свою реакцию внезапным смехом друга, который тут же заставляет слишком-красивого-незнакомца повернуться обратно. Жан снова натягивает маску безразличия, внутри сгорая от желания промямлить девственно звучащим голосом от смущения, невнятное: Привет, я Жан, обычно все говорят о том, что у меня конское лицо, но они не знают, что конское у меня не только оно. Алые щеки скрываются в самый последний момент только потому что Жан резко поворачивается всем телом влево, делая вид, что он не пялился жалкую секунду на этого парня. И, что не слышал какого то скрипа под собой. — Чертовы стулья, пора уже было написать владельцу чтобы новую мебель заказал, эта выглядит как старинный экспонат, на который не то что сесть страшно, а даже дышать рядом с ним. Как же сильно сейчас Жан жалеет, что Армин не сделал этого. С резким грохотом Кирштайн валится со стула на пол, заставляя всех людей вокруг обернуться на нелепо сидящего на полу русоволосого красавчика, который, совершенно позабыв о том, что происходило еще момент назад, разъяренно потирает свой отшибленный зад. В таком положении он еще больше похож на лошадь. Очень нелепую и громкую. Оказывается, Жан очень хорошо владеет языком и всеми известными и неизвестными никому, матами. — Арлерт, мать твою за ногу и не только, когда ты уже закажешь новую ебаную мебель, так и убиться же можно к херам собачьим! Брюнет рядом тихо посмеивается и присаживается напротив Жана и развалившегося стула, что теперь больше похож на груду деревяшек, протягивая ему раскрытую ладонь, тонкие пальцы слегка подрагивают от испуга. Жан замечает пару милых веснушек на его руке и вновь заливается краской. Черт бы побрал ебаного Армина, с его ебаными стульями и ебаным незнакомцем! — Спасибо, — выходит сухо и сдавленно, он хватается за чужую руку и встает, страшно хрустя коленом, вызывая очередной смешок у его спасителя и нагловатый вопрос. — Почему в свои восемьдесят вы выглядите на двадцать? — Потому что у меня день рождения двадцать девятого февраля, слишком зашкварный анекдот чтобы его шутить в наше время, или тебе тоже уже за восемьдесят? — Жан, не обращая на смешки вокруг них, снова вскрикивает и ругается, позабыв что это все еще тот самый красавчик, который его смутил так сильно, как последний раз его смущал только Йегер в шестом классе, когда членами предложил померяться. Жан вытягивается в полный рост и понимает, что парень не только красив и ухожен, он еще и одного с ним роста, даже может чуть выше, наконец то его спина перестанет болеть после поцелуев. Почему он вообще об этом задумался? Они сказали друг другу три фразы и единожды подержались за руку, и то только для того, чтобы поднять эту огромную нелепость по имени Жан, мать его, сама аккуратность, Кирштайн. Уборщица уже уносит обломки стула, как вдруг они понимают, что все еще держатся за руки. Арлерт уже на моменте с падением Жана уселся под стойкой, сдерживая смех и думая о том, что этот вечер окажется успешным для его друга только в том случае, если этот незнакомец предпочитает парней необычной внешности, с нелепостью в каждом действии и очень обширным матерным словарным запасом. Жан замечает краем глаза внезапно пропавшего друга и только тогда понимает, что попал. Он старается как можно аккуратнее убрать ладонь, чтобы прервать столь интимный и интересный момент для них обоих, как вдруг сзади парня появляется еще одна беда — компания Саши, и Конни, мать его, Спрингера. Заливистый смех прерывается, он встречается с Жаном взглядом. — Помимо девушек ты еще и парней трахаешь? Как мало оказывается я о тебе знаю, Жанчик, — они с Сашей проходят, слава Богу, мимо них, но одной фразы уже было достаточно чтобы незнакомец заределся и отвел взгляд, убрав также и руку, что вот вот недавно была в воздухе одна. — Спрингер, шел бы ты нахуй отсюда, вместе со своей картофельной любительницей, здесь все-таки клуб, а не место для жратвы, — Жан буквально отплевывается этими словами, чувствуя нутром мерзость, расползающуюся внутри. Иногда Конни все-таки перебарщивает, только слишком частым стало это иногда. Ответа не следует, зато Армин с самым своим нелепым и невинным видом: сейчас он больше похож на растрепанного воробья, наконец то ставит коктейль на стойку, придвигая его к его странному заказчику, заодно ставит бутылку виски рядом, понимая, что Жану сейчас явно будет нужен не вишневый кирш с вишневой вишней. Короткий кивок в ответ и тихое спасибо слышит блондин, когда отворачивается от них, шумно выдыхая через нос, понимая, что вероятнее всего все оказалось провалом и Жан снова пойдет один мотаться по городу, а утром вернется в свою холодную квартиру с запахом дождя на куртке, вишнево-табачным дымом на прядях волос и легким ароматом виски на кончике языка. Жан устало отворачивается, одновременно с Армином соглашаясь, что это, скорее всего, провал, о котором он будет жалеть сильнее, чем будь там девушка, которая согласилась бы побыть любовницей на одну ночь. Ему и вправду понравился этот чудаковатый незнакомец, который прекрасно выглядит и имеет скверное чувство юмора, будто единственное, что он читал за всю свою жизнь это «сборник анекдотов или как подвергнуть себя моббингу со стороны окружающих». Двоякие чувства оставались в нем, однако, впервые его действительно сильно цепляет присутствие кого то незнакомого. И шутка тоже, может быть, была подходящей и смешной, просто обычно он привык слышать подобное от Армина. Он берет другой стул, притаскивая его на место того, что ужасно предал его пару минут назад, ставит и надавливает, слегка покачивая его — он надеется, чтобы такие факапы больше не происходили. Кирштайн случайно ставит его ближе к стулу парня, даже не осознавая этого действия. Парень присаживается рядом. — Раз уж на то пошло, думаю, сама судьба нам говорит чтобы мы познакомились. Я — Марко, — он снова, как тогда, протягивает худую кисть, ожидая ответа и мило улыбается, прищуривая глазки. Жан, пребывая в шоке от того, что парень не ушел молча, про себя думая о том, какие идиоты все-таки живут на земле, а решил еще и познакомиться с этим лопухом, снова получает от вселенной пиздюлей за то, что его слишком интересует этот парень — он случайно давится виски и громко закашливается. — Я Жан. Жан Кирштайн, очень приятно познакомиться — Армин пискает от радости где то на фоне них, чуть ли не начинает прыгать и весело дергать ручками, радуясь за друга, у Марко же неловко дергаются брови, после услышанной им фамилии, не зря он часто покупал себе именно вишневый лаки страйк. Во время рукопожатия, Кирштайн замечает, что у Марко прекрасные и большие карие глаза, такие чистые и манящие своей нежностью, что хочется его просто обнять и не отпускать. Замечает еще, что все его щеки усыпаны мелкими точками, медленно пробуя на вкус мысль о том, как бы он соединял их своим черным карандашом для глаз в созвездия, красоты которых на звездном небе не увидит никто и никогда. А еще он замечает то, что у его собеседника проколоты уши, в которых гармонично красуются серьги с маленькими вишенками. Вечер явно приобретает яркий окрас после всего случившегося и их короткого разговора насчет фамилии Жана. Он все-таки отставляет бутылку к Армину, прося за свой счет для них двоих по стакану кирша с ягодками вишни.