Искусство соблазнения

Выставка современного искусства. Париж. Маринетт Дюпен-Чен стояла в углу зала, нервно теребля кисть в руках. "Почему я вообще согласилась на это? Мои работы здесь — как детские каракули среди шедевров..." Её акварели висели на самом незаметном месте — скромные, но живые, наполненные теплом, которого так не хватало холодным абстракциям вокруг. "Хотя бы никто не смеётся в открытую..." Никто не останавливался. Никто не всматривался. "Ещё одна неудача. Папа был прав — нужно было идти учиться на бухгалтера" — подумала Мари, готовая уже собраться и уйти. Она потянулась за сумкой, когда — Услышала музыку. Рояль. Чистый, глубокий звук пронзил шум толпы, заставив её обернуться. "Это... Дебюсси?" За инструментом сидел он — молодой человек с золотистыми волосами, падавшими на лоб, и пальцами, которые не просто касались клавиш, а ловили каждую ноту, словно она была живой. "Боже... он играет так, будто..." Маринетт не осознавала, как блокнот оказался в её руках, а карандаш начал выводить линии — резкие, нервные, живые. "Уголок губ... вот эта прядь волос... о, Господи, он только что посмотрел в эту сторону!" Она рисовала всё — ослепительную улыбку и взгляд, который, казалось, видел сквозь людей. — Вы всегда так делаете? Голос. Горячий. Прямо над ухом. Маринетт вздрогнула так сильно, что карандаш оставил на бумаге резкую черту. "Он стоит за мной. Он видит этот набросок. Я умру. Сейчас. Здесь" — Э-это просто эскиз... — её пальцы дрожали, пытаясь захлопнуть страницу, но его рука.. тёплая, с слегка грубыми на ощупь пальцами от частой игры на рояле, мягко остановила её. — Мне нравится, — он говорил низко, и голос его был как продолжение той мелодии — томное, бархатное forte, — только... почему у меня здесь такой.. томный взгляд? "Потому что ты смотришь так, будто видишь меня насквозь. Потому что я три минуты назад решила, что твои губы — самая совершенная кривая, которую я когда-либо рисовала.." — П-потому что Вы так играли! — голос её звучал на октаву выше обычного. Он рассмеялся — искренне, глубоко, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. "Он даже смеётся музыкально, чёрт возьми..." — Адриан Агрест. — Маринетт. Не "Дюпен-Чен". Не "эта девушка". Просто — Маринетт. Он наклонился чуть ближе, его дыхание пахло кофе и чем-то пряным, и его губы изогнулись в улыбке, от которой у неё перехватило дыхание: — Хотите нарисовать меня ещё раз, Маринетт? — пауза, преднамеренная, — только... с натуры? "Он это сказал. Он действительно это сказал. А я... я даже не знаю, как дышать, когда он смотрит на меня так, будто я уже раздела его взглядом" — Я... — её язык будто прилип к нёбу. "Скажи да. Скажи что угодно. Просто не стой здесь, как идиотка!" — Только если Вы будете... играть для меня, — откуда это взялось?! Его брови взлетели вверх, и в глазах вспыхнул огонь. — О, мадемуазель... — он прикусил губу, — это можно считать авансом? И в этот момент Маринетт поняла две вещи: 1. Она пропала. 2. Ей это нравится. Адриан не дал ей передумать. Его пальцы — те самые, что только что танцевали по клавишам, — осторожно взяли её за запястье, и Маринетт почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — У меня студия в пяти минутах отсюда, — сказал он, и его голос звучал так, будто предлагал нечто запретное, — там есть рояль. И... гораздо меньше зрителей. Маринетт кивнула, не доверяя своему голосу. Её блокнот был прижат к груди, как щит, но защититься от этого взгляда было невозможно. Они вышли на улицу, где вечерний Париж окутывал всё мягким золотистым светом. Адриан шёл рядом, и каждый его шаг, каждый поворот головы заставлял её пальцы непроизвольно сжиматься — так сильно хотелось запечатлеть этот момент. — Вы часто рисуете незнакомцев? — спросил он внезапно, сверля её взглядом. — Только тех, кто... — кто заставляет сердце биться чаще.. — ...кто выглядит.. интересно. — Интересно, — он растянул слово, явно довольный её смущением, — а я, значит, интересный? Маринетт покраснела до корней волос. — Вы играете, как будто... — она запнулась, подбирая слова, — как будто музыка для вас — это не просто ноты. А что-то живое. Адриан остановился. Они стояли на мосту через Сену, и последние лучи солнца играли в его волосах. — Потому что так и есть, — прошептал он, — искусство... оно должно дышать. Его взгляд скользнул по её губам, и Маринетт почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Как Ваши акварели, — добавил он неожиданно. — Вы... видели мои работы? — она ахнула. — Конечно. Я заметил их сразу, — он улыбнулся, — они были единственными, в которых было... тепло. Маринетт не успела ответить — его телефон зазвонил. Адриан нахмурился, увидев имя на экране, и вздохнул. — Мне нужно... — он колебался. — Конечно, — она поспешно кивнула, стараясь скрыть разочарование. — Нет, Вы не поняли, — он резко шагнул ближе, — я не собираюсь просто так Вас отпускать. Дайте мне Ваш номер. Это было сказано так, будто он приказывал, но в его глазах читалась мольба. Маринетт протянула телефон, и его изящные пальцы быстро пробежали по экрану. — Готово, — он вернул ей аппарат, и его мизинец намеренно задержался на её ладони, — до встречи, мадемуазель художница. Он ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и невысказанных обещаний. А Маринетт стояла на мосту, сжимая телефон, на экране которого горело новое сообщение: «Завтра. 19:00. Моя студия. Приносите краски» И подпись: «Ваш А.» Она улыбнулась. Париж внезапно показался ей гораздо интереснее.

***

Маринетт ворочалась в постели, прижимая ладони к горящим щекам. "Он действительно пригласил меня... Он хочет, чтобы я его рисовала..." Её сердце всё ещё колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывала его улыбка — чуть кривая, с намёком на дерзость. Подушка казалась слишком горячей, а простыни — неудобными. Она ворочалась, меняла позу, но ничто не могло унять дрожь в кончиках пальцев. "Как он сказал это... 'Хотите нарисовать меня с натуры?'" Она зарылась лицом в подушку, подавляя стон. Это было откровенно. Почти... провокационно. "Боже, он видел тот набросок!" Её пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она корчилась, вспоминая, как её карандаш вывел его томный взгляд, чуть приоткрытые губы... "Он понял. Он точно понял, что я..." Жар разливался по щекам. Она была так откровенна в этих линиях — куда откровеннее, чем в жизни. "А вдруг он передумает? Вдруг это была просто вежливость?" Она схватила телефон, перечитала сообщение в десятый раз. "Нет, он написал 'Приносите краски'. Это... приказ. Он уверен, что я приду" Но что, если она сделает что-то не так? Уронит кисть. Прольёт воду. Покраснеет, как сейчас, просто от его взгляда... Она видела его за роялем — пальцы скользили по клавишам, а глаза искали её в полумраке студии. "А если он подойдёт снова? Если коснётся моей руки, как тогда..." Маринетт резко села, охваченная паникой. "Я не смогу дышать. Не смогу думать. Он разрушит меня за один вечер" "Это вообще было наяву? Может, я уснула на выставке?" Она ущипнула себя за запястье — больно. Значит, нет. Адриан Агрест — знаменитый пианист, чьи концерты собирали аншлаги — пригласил её, скромную Мари Дюпен-Чен, в свою студию.. "Он сказал, что мои работы тёплые..." Это звучало так, будто он видел в них больше, чем все остальные. Она обняла себя, чувствуя, как смех и паника боролись внутри. "Я не сплю. Я не сплю, и завтра я увижу его снова" Это пугало. Это сводило с ума. Это... было прекрасно. Маринетт встала, подошла к окну. Париж ночью мерцал, как обещание. "Завтра в 19:00." Она коснулась пальцами стекла, оставляя след на холодной поверхности. "Я не усну. Но мне это нравится"

***

Студия оказалась на последнем этаже старинного дома с чугунным лифтом, который скрипел, будто протестуя против их встречи. "19:03. Я опоздала на три минуты. Черт, черт, черт..." Маринетт трижды перепроверила адрес, прежде чем решилась нажать на звонок. "Что я здесь делаю? Это же полный провал. Он, наверное, просто..." Она уже собралась постучать, когда дверь распахнулась сама, выпустив волну теплого воздуха, пахнущего масляной краской и... жасмином? — Я начал думать, что Вы передумали, — раздался знакомый голос из глубины помещения. Адриан стоял у рояля, босиком, в белой рубашке, и с закатанными рукавами. На этот раз никакой вычурности — только он, инструмент и десяток пустых кофейных чашек на подоконнике. "Боже, он выглядит... домашним. И от этого еще опаснее" — Я... — Маринетт сглотнула, крепче сжимая футляр с кистями, — принесла краски. — Вижу. Его взгляд скользнул по ее наряду — простому синему платью, которое она перемерила шесть раз перед выходом. — И не только, — уголок его рта дернулся. Её щеки вспыхнули. В зеркале у стены Маринетт заметила свое отражение — тщательно подобранное платье, легкий макияж, даже духи, хотя обычно она их не носила. "Он сразу понял. Черт" — Садитесь, — Адриан махнул рукой в сторону мольберта, — если, конечно, не передумали рисовать меня "с натуры". "Он играет со мной. И мне это нравится.." Маринетт разложила кисти, стараясь не дрожать. Её пальцы сами потянулись к синему — цвету его глаз при вечернем свете. Рояль за его спиной был открыт, на пюпитре лежали ноты с пометками. Маринетт различала слова "agitato", "con passione" — будто музыка была не просто звуками, а живым существом. — Что вы будете играть? — спросила она, настраивая холст. — То, что вдохновит Вас на шедевр, — его пальцы коснулись клавиш, но не нажали их, — или... может, Вы хотите выбрать сами? Он жестом показал на стопку партитур. Маринетт подошла ближе, стараясь не касаться его, хотя всё её тело буквально тянулось к этому теплу. — Это... — она взяла верхний лист, — "Лунный свет"? — Дебюсси, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, — но не тот, что я играл вчера. — В чем разница? Адриан вдруг встал так близко, что её локоть коснулся его груди. — Вчера я играл для толпы, — он наклонился, и его губы почти касались её уха, — сегодня... только для Вас. Мурашки побежали по её спине. "Он делает это специально. Он знает, что сводит меня с ума" Первые аккорды прозвучали, как удар сердца. Маринетт замерла с кистью в руке — он играл не так, как вчера. Медленнее. Глубже. Будто раскрывая перед ней что-то личное. "Так рисуют обнаженную душу..." Её рука сама начала двигаться — широкие мазки для фона, тонкие линии для его профиля. Она добавляла синий в тени, хотя в реальности их не было — просто ей казалось, что так передаст эту... тоску. — Вы рисуете меня грустным, — заметил Адриан, не прекращая играть. — Вы играете грустно. Он замер на секунду, потом неожиданно сменил мелодию — теперь это было что-то страстное, почти яростное. — А теперь? Маринетт ответила тем, что резко провела по холсту киноварью — алый мазок пересек синеву, как крик. Адриан засмеялся и встал из-за рояля. — Покажите. — Еще не закончено! — Всё равно. Он подошел вплотную, заглядывая через плечо. Его дыхание обжигало шею. — Вы... — он замолчал, рассматривая картину, — Вы нарисовали не то, что видите. — А что же? — То, что слышите, — его пальцы коснулись мазка краски, затем — её запястья, — Вы рисуете музыку. Маринетт обернулась — и оказалась в сантиметрах от его губ. В студии внезапно стало очень тихо, хотя рояль уже молчал. "Поцелуй меня. Пожалуйста" Но вместо этого Адриан медленно провёл пальцем по её щеке, оставляя след краски. — Завтра, — прошептал он, — приходите снова. — Почему не сегодня? — вырвалось у неё. Потому что если он отпустит её сейчас, она сойдет с ума от этого напряжения. Адриан улыбнулся, как кот, знающий вкус сливок: — Потому что хорошее искусство требует... томления, — он подвел её к двери, намеренно медленно, — и я хочу, чтобы Вы думали об этом всю ночь. На пороге он вдруг наклонился и слизнул каплю краски с её пальца. — До завтра, Маринетт. Дверь закрылась. А она стояла на лестничной площадке, вся дрожа, с губами, которые безумно хотели быть там, где только что был его язык.

***

Он закрыл дверь студии, прислонился к ней спиной и провёл рукой по лицу. "Чёрт возьми, что это было?" Его пальцы всё ещё чувствовали тепло её кожи там, где он касался её запястья. "Она дрожала. От меня" Это вызвало в нём странное удовлетворение — смешанное с чем-то ещё, более острым. Адриан медленно прошёл к роялю, сел на табурет и провёл пальцами по клавишам, не нажимая их. "Она нарисовала меня не таким, каким видела, а таким, каким слышала..." Никто раньше не делал этого. Никто не видел его музыку так, словно она была частью его самого. Он вспомнил её взгляд — широко раскрытые глаза, когда он играл, будто она ловила каждую ноту не ушами, а всем телом. "И эти проклятые губы... слегка приоткрытые, когда она сосредоточена..." Он резко встал, откинув прядь волос со лба. "Ты что, Агрест, влюбился за один вечер?" Нет. Конечно, нет. Это просто... интерес. Да, интерес к талантливой художнице. "Тогда почему ты пригласил её в студию? Почему не просто попросил номер и не устроил свидание в кафе, как со всеми остальными?" Потому что... Потому что он хотел видеть, как она рисует. Хотел видеть, как её пальцы сжимают кисть, как она кусает губу, когда мазок не получается. "Хотел видеть, как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю..." Он подошёл к мольберту, где остался её эскиз — резкие, нервные линии, слишком много синего, слишком много эмоции. "Она видит слишком много" Это пугало. Это притягивало. Адриан потянулся к телефону, набрал сообщение, потом стёр его. "Не надо выглядеть слишком заинтересованным" Но через минуту он всё же отправил: «P.S. Принесите завтра больше синей краски. Она вам к лицу. — А.» И подпись — короткая, без лишних слов. Потому что если написать больше, он, возможно, признается себе в том, чего пока не хочет понимать. "Завтра" Он ловит себя на том, что ждёт этого момента сильнее, чем концерта в зале Плейель. "Это просто интерес. Просто влечение. Просто..." Но когда он закрывает глаза, перед ним снова её лицо — смущённое, озарённое светом парижских фонарей, с каплей синей краски на щеке. И его пальцы сами тянутся к роялю, чтобы сыграть то, что он не может сказать вслух. "Чёрт. Я пропал"

***

В кармане девушки зазвонил телефон. Сообщение: «P.S. Принесите завтра больше синей краски. Она вам к лицу. — А.» Маринетт прижала телефон к груди и засмеялась. "Я обречена.." Той ночью она рисовала его по памяти — его руки на клавишах, изгиб губ, тень ресниц на щеках. Каждый штрих был признанием. Каждый мазок — мольбой. А в окно стучал дождь, словно вторя той музыке, что теперь звучала у неё в сердце. Следующие две недели Маринетт приходила в его ателье каждый вечер. "Опять. Снова. Как будто мне мало этого... этого мучения", — думала Маринетт, смешивая краски с дрожью в пальцах. Он позировал, как джентльмен — сидел у окна, задумчиво смотрел вдаль. Но его взгляд, скользящий по её рукам, губам, станции кисточек, говорил о другом. "Перестань. Просто работа. Только работа..." — пыталась успокоить себя девушка. Но Адриан вовсе не собирался оставаться просто моделью. "Смотри на меня. Только на меня", — проносилось у него в голове, пока он ловил, как её глаза задерживаются на его руках.. чуть дольше, чем нужно. Границы таяли, как акварель в воде. — А если я… так? — он намеренно расстегнул верхние пуговицы рубашки, откинулся на спинку стула. Тень легла на ключицы, будто приглашая её пальцы повторить этот путь. "Дотронься. Хотя бы случайно", — он почти слышал, как участился её пульс. Маринетт проглотила комок в горле. "Черт возьми, он делает это нарочно", — пронеслось в голове, пока губы выдавливали: — Э-это… не совсем классический портрет. — А кто сказал, что я хочу классику? — уголок его рта дрогнул. "Я хочу тебя. Всю. Сейчас", — но вместо этого он лишь откинулся глубже, давая ей рассмотреть каждый изгиб. "А что ты хочешь? Скажи. Скажи, и я..." — её мысли путались, пока пальцы выводили линии его шеи, ключиц, намёк на грудь... Каждый штрих — предательское признание. Однажды он увидел её ночной набросок — себя, но в полумраке, с растрёпанными волосами и горящими глазами. — Ты так меня видишь? — голос Адриана стал низким, опасным. "Хуже. Я вижу тебя на своей кровати. На моей коже. В своем дыхании", — невысказанное вибрировало между ними. — Это просто... игра света, — прошептала она. "Ложь", — он знал. "Ты рисуешь меня так, как хочешь коснуться" Он медленно приблизил палец к рисунку, будто собирался стереть грань между бумагой и реальностью. — Или тьмы. Тишина повисла, густая и звенящая. "Поцелуй меня", — молило её тело. "Уйди", — умолял разум. "Беги", — шептал страх. "Останься", — кричало желание. А он просто смотрел. И ждал. "Сделай шаг. Хотя бы один. И я..." Но ни один из них не решался.

***

А потом.. несколько дней она просто не приходила, он просто не писал о следующей встрече. Маринетт переворачивала телефон в руках, будто силой могла заставить его зазвонить. "Может, он просто занят?" Но разве нельзя было написать хотя бы "Занят. Репетирую"? Она знала, что у него концерт через неделю. Видела афиши по всему Парижу — «Адриан Агрест. Вечер Дебюсси». Но почему тогда в последний раз он смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую черту? Почему его пальцы дрожали, когда он случайно касался её кистей? "Он передумал" Этот страх грыз её изнутри. Может, он понял, что она… что она не просто художница. Что каждый её мазок — это признание.. ...что она влюблена. И теперь он держит дистанцию, потому что он привык быть свободным. Она открыла альбом. Пустые страницы. Она не могла рисовать. Не могла заставить себя взять кисть, потому что всё, что выходило из-под её руки, было им. Его глаза. Его профиль. Его руки, которые касались клавиш так, словно ласкали кожу. "Если он не напишет…" Но что, если он не напишет никогда? Но Агресту было не легче.. Адриан сидел за роялем в пустой студии. Пальцы замерли над клавишами. «Сыграй что-нибудь», — требовал продюсер в очередном сообщении. Но он не мог. Не тогда, когда знал, что её глаза не следят за каждым движением его рук. "Что ты со мной сделала?" Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Раньше музыка лилась из него легко — холодная, отточенная, безупречная. Теперь же, когда её не было рядом, каждая нота казалась пустой. "Ты вдохнула в меня жизнь... и теперь я задыхаюсь без тебя.." Он встал так резко, что табурет упал на пол. На столе лежали её эскизы — десятки его портретов, сделанных за эти недели. Адриан провел пальцем по бумаге, ощущая шероховатость угля. "Ты видишь меня настоящим. Таким, каким я никогда не осмеливался быть" И в этом был ужас. Потому что теперь, когда он играл для других, пальцы сами искали её — в зале, в толпе, в полумраке студии. Играл ей. Ждал её одобрения. Её взгляда, который обжигал кожу лучше любых аплодисментов. "Я — лучший пианист своего поколения... и ты разучила меня играть" Он схватил первый попавшийся лист нот и швырнул его через всю комнату. Бумага рассыпалась в воздухе, как осенние листья. "Ты должна была остаться просто художницей. Просто случайностью" Но она стала необходимостью. Как воздух. Как те проклятые синие краски, которые она размазывала по холсту своими нежными пальцами. Адриан подошёл к мольберту, где остался незаконченный портрет. Его рука дрогнула, когда он коснулся мазка, который она не успела завершить. "Я ненавижу тебя за это" За то, что теперь он просыпался с её именем на губах. За то, что каждый раз, закрывая глаза, видел её — с кистью в руках, с каплей краски на щеке, с этими проклятыми губами, которые шептали: "Играй для меня..." И он играл. Как одержимый. Как человек, который впервые в жизни чувствовал музыку, а не просто воспроизводил её. Адриан схватил телефон. Набрал сообщение. Стёр. Набрал снова. "Черт возьми" Он сжал аппарат в руке, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. "Ты разрушила меня... и теперь я не могу собраться обратно" И самое страшное? Он не хотел. Не хотел возвращаться к той безупречной, холодной жизни, где не было её смеха, её улыбки, её теплоты Он закрыл лицо руками. "Я пропал. И мне нравится тонуть" Где-то за окном шумел Париж. А он стоял посреди студии, понимая одну простую истину: Он больше не принадлежал себе. И в этом почему-то не было сожалений. Только музыка. Только она. Только эта безумная, всепоглощающая жажда, которая сводила с ума. Адриан сел за рояль. И заиграл. Как играл для неё. На следующий день Маринетт сидела на скамейке у Сены, кутаясь в тонкий шарф. В руках — блокнот, но вместо эскизов — бесконечные каракули, нервные и беспокойные. Он должен был позвонить три дня назад.. Но телефон молчал. Она знала, что это глупо — они виделись всего ничего, но.. Но после той ночи в студии, после того, как их пальцы сплетались в краске и музыке, а губы едва не встретились — она не могла думать ни о чем другом. "Может, он передумал?" Ветер подхватил страницу, и она машинально прижала её ладонью. На ней — его глаза, набросанные по памяти. Слишком тёплые. Слишком близкие. — Рисуете? Голос. Его голос. Маринетт вздрогнула, обернулась — и замерла. Адриан стоял в метре от неё, без пальто, в тёмном свитере, который слишком хорошо облегал плечи. В руках — два стакана горячего шоколада. — Вы… — её голос предательски дрогнул. — Я опаздывал, — он улыбнулся, но в уголках глаз читалось напряжение, — репетиция затянулась. Он сел рядом, намеренно оставляя расстояние, и протянул ей стакан. — Я не знал, что Вы… ждёте. — Я не ждала, — солгала она, чувствуя, как горят щёки. Адриан рассмеялся — тихо, глухо. — Врёте ужасно, мадемуазель. Он потянулся и осторожно прикоснулся к её блокноту. — Можно? Маринетт кивнула, не в силах отказать. Он перелистал страницы — быстро, жадно. — Вы… всё ещё рисуете меня. — Это просто… практика. — Практика, — он прикусил губу, закрыл блокнот, — тогда я должен Вам позировать. — Что? — Завтра. В Люксембургском саду. В четыре. Он встал, не допив шоколад, и впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза. — Приходите. И ушёл, оставив после себя тепло на скамейке и невысказанное — "Я тоже ждал". Оба ждали "завтра" с нетерпением. В тот день Адриан сидел на траве, прислонившись к дереву, с книгой в руках. Притворялся, что не замечает её приближения. Маринетт остановилась в двух шагах, сжимая этюдник. — Вы… читаете. — Притворяюсь, — он захлопнул книгу, взглянул на неё, — чтобы не сойти с ума от ожидания. Она села напротив, осторожно, будто боялась спугнуть момент. — Какой сегодня… сюжет? — Тот же, — он улыбнулся, откинув голову назад, — Вы рисуете. Я смотрю на Вас. Солнце пробивалось сквозь листья, оставляя золотые блики на его шее. Маринетт замерла, ловя этот свет. — Не двигайтесь. — Я не дышу, — шёпотом ответил он. Она смеялась, рисуя — медленно, осознанно. Каждая линия — внимание. Каждый штрих — вопрос. А он наблюдал. Молча. Пока её рука не дрогнула. — Холодно? — резко спросил он. — Немного. Адриан встал, снял пиджак и накинул ей на плечи. — Грейте руки. Они Вам нужны. Его пальцы скользнули по её запястьям, разминая их — бережно, но так, что мурашки побежали до локтей. — Лучше? Она не ответила. Потому что если откроет рот — скажет то, что нельзя: "Не уходи" "Ты мне снишься" "Я не могу перестать" Адриан вздохнул, отпустил её руки. — Завтра. В студии. В семь. — Зачем? — Чтобы доделать то, что начали. И ушел, не оборачиваясь.

***

Он играл, когда она вошла. Не обернулся. Маринетт замерла у двери, слушая. Это была не та музыка, что раньше. Глубже. Тяжелее. Как будто он — в каждой ноте. — Садитесь, — бросил он, не останавливаясь. Она подошла к мольберту. Новый холст. Чистый. — Что… рисовать? — То, что слышите. Игра стала громче. Настойчивее. Её кисть понеслась по холсту, будто кто-то водил её рукой — синие всплески, алые разрывы, чёрные пропасти. Синие всплески — его ярость. Алые разрывы — его боль. Чёрные пропасти — те места, куда он никогда никого не пускал. Он — в каждом мазке. Адриан встал. Подошёл слишком близко. — Вы… видите это? — шёпотом спросил он, касаясь холста. — Да. — А это? Его рука скользнула по её шее, заставляя вздрогнуть. — Адриан… — Мари. Он наклонился. Их лбы соприкоснулись. Дыхание — общее. Сердцебиение — в унисон. Студия погрузилась в полумрак. Последние лучи солнца цеплялись за контуры рояля, когда Адриан наконец коснулся её губ. Это не был поцелуй. Это было падение. Голод, накапливавшийся неделями томления. Маринетт вскрикнула, когда он приподнял её и посадил на край рояля. Клавиши издали диссонансный аккорд под их весом. "Боже, мы портим инструмент..." — мелькнуло в голове. "Пусть горит весь мир", — словно ответил он, кусая её шею, пока его пальцы рвали тонкую ткань её блузки. Она ответила тем же — её ногти впились в его спину, когда он прижал её к холодному лаку рояля. Где-то упала банка с краской, залив пол кроваво-алой лужицей. — Ты вся дрожишь, — прошептал он, целуя внутреннюю сторону её бедра. — Ты... ты играешь мной, как своим роялем, — выдохнула она, когда его длинные и тонкие пальцы юркнули под её юбку и вошли в неё. Адриан застонал, прижимаясь лбом к её животу: — Нет, это ты заставила меня звучать так, как я никогда не звучал.. Когда он вошёл в неё, они оба закричали. Она — от того, как он заполнил её, разорвал все границы. Он — от того, что впервые за всю свою жизнь чувствовал. Не тело. Не секс. Её. Краска с её пальцев размазалась по его спине — как боевые шрамы. Он целовал её, как будто хотел вдохнуть её в себя. Руки дрожали. Дыхание сбивалось. Он боялся. Потому что впервые не хотел исчезать. Не хотел, чтобы это закончилось. — Мари… — его голос был сломанным. Она прижала ладонь к его груди, чувствуя бешеный стук сердца. — Я знаю. И тогда он понял — она видит. Видит его. Насквозь. Без остатка. И всё равно остаётся. Это было страшнее, чем любая близость. Страшнее. И прекраснее. Темнота теперь была густая, как чернила, и только лунный свет серебрил их тела — сплетённые, липкие от пота, краски, чего-то ещё. Адриан не отпускал её. Даже когда всё кончилось. Даже когда их дыхание выровнялось. Его руки всё ещё впивались в её бёдра, будто боялись, что если он разожмёт пальцы — она испарится. — Ты… — он начал и замолчал. Голос сломался. Маринетт прикоснулась к его щеке — мокрой. Он плакал. — Я никуда не денусь, — прошептала она. Он засмеялся — горько, грубо. — Я сам не знаю, что со мной происходит. — Это нормально. — Нет. Он отстранился, провёл рукой по лицу, оставив размазанные следы краски. — Я никогда… Никогда не целовал одну и ту же девушку дважды. Никогда не просыпался, мечтая увидеть чьё-то лицо. Никогда не боялся, что кто-то уйдёт. — Ты меня уничтожаешь, — прошептал он. Маринетт села, не обращая внимания на холод под босыми ногами. — Тогда давай сгорим вместе. Она потянула его за собой, и он рухнул на неё, пригвождённый её губами. На этот раз было медленнее. Глубже. Он исследовал её, как ноты сложной партитуры — каждую кривую, каждый вздох, каждый стон. Когда она закинула ногу через его плечо, он замер, глядя на неё снизу вверх — с благоговением и ужасом. — Ты слишком красива, чтобы быть правдой.. — Заткнись и целуй меня. Он послушался. Их тени на стене сливались в одно. Где-то за окном падала звезда. Адриан поймал её последний вздох губами. — Останься. Не на одну ночь. Не до утра. Останься. Маринетт не ответила. Просто обняла его так крепко, что больно. И он понял — она уже не уйдёт. Даже если он захочет. Даже если будет умолять. Они обречены.

***

Студия тонула в багровых лучах заката. Адриан играл Рахманинова – не ту холодную совершенную версию для сцены, а сокрушительно-страстную.. Маринетт вошла без стука. Вчерашний вечер стёр все границы — теперь это было их общее пространство. "Он играет о нас" — поняла она, чувствуя, как музыка впивается в рёбра. Её пальцы сами потянулись к холсту. Адриан не обернулся, но его спина напряглась — он чувствовал её взгляд на своей обнажённой шее, на мокрой от пота спине под прозрачной белой рубашкой. — Рисуй, — бросил он через плечо, и в этом было приказание и мольба. Она начала без эскизов — сразу кистью, широкими мазками. Синий кобальт для его скул, кадмий красный для губ, которые вчера жгли её кожу. — Что я играю? — голос Адриана звучал хрипло. — То, что было между нами. Вчера. На рояле. Его пальцы споткнулись о клавиши. Вчера. Вчера он впервые потерял контроль. Впервые не думал о том, как выглядит со стороны. Впервые забыл, что значит "быть Адрианом Агрестом". Он резко встал. Подошёл так близко, что её дыхание стало влажным на его шее. — Покажи. На холсте — он. Но не тот Адриан, которого знал мир. Это был её Адриан — с растрёпанными волосами, с полуоткрытым ртом, с глазами, полными не музыки, а её. — Ты видишь слишком много, — прошептал он, сжимая её запястье. — Ты дал мне слишком много увидеть. Его губы нашли её шею именно там, где вчера остался засос. Маринетт вскрикнула, опрокинув банку с разбавителем. Жидкость растеклась по полу, смешиваясь с вчерашней краской — теперь это навсегда впиталось в дерево. — На рояле... — попыталась она протестовать, когда он срывал с неё платье. — Он уже никогда не будет звучать как прежде, — Адриан прикусил её ключицу, — как и я. Когда он вошёл в неё на этот раз — медленно, давая ей прочувствовать каждый миллиметр — Маринетт поняла, что это другая боль. Не та, что вчера от потери невинности. А та, что возникает, когда понимаешь — назад пути нет. — Я не... не могу так рисовать тебя... — она застонала, чувствуя, как его пальцы впиваются в её бёдра. — Можешь. Он заставил её смотреть в зеркало напротив — где их отражения сплетались в одном ритме, где его руки покрывали её грудь, оставляя синие отпечатки. — Это и будет твой следующий портрет. Позже, когда она лежала на разбросанных эскизах, а он играл одной рукой с её волосами, ведь другая была крепко сцеплена с её пальцами, Маринетт осознала — они создали нечто большее, чем секс или искусство. Это был новый язык. Где его музыка становилась её мазками. Где её стоны превращались в его аккорды. Где больше не было "его" и "её" студий — только их пространство, пропитанное запахом масляных красок, пота и секса. А неделю спустя стало больше откровенных портретов: На новом холсте — Адриан. Обнажённый за роялем. С её следами зубов на плече. С её краской на пальцах. И подпись в углу: «Моя музыка. Моя муза. Моя катастрофа» Когда она показала ему, он молча прижал её к только что законченной картине — новое полотно теперь украшали отпечатки их тел.

***

Однажды дверь студии распахнулась без стука, впуская незванного гостя. Её каблуки отчётливо цокали по мраморному полу, будто отмеряя секунды до взрыва. В руках она сжимала программу концерта с помятыми страницами — видимо, перечитывала его имя снова и снова. — Adrian, mon cher, ты игнорируешь мои звонки! Голос, острый как лезвие. Маринетт вздрогнула — её кисть оставила кляксу на почти готовом портрете. В дверях стояла женщина в идеально скроенном белом костюме. Лила. "Боже, она даже здесь выглядит как обложка Vogue" — Лила? — Адриан оторвал пальцы от клавиш, — я репетирую. — О, вижу, — её глаза скользнули по Маринетт, затем по мольберту, — новый... проект? Слово "проект" прозвучало как "игрушка". Но в её глазах мелькнуло что-то острое — не просто ревность, а… страх? Страх потерять того, кто три года был её "золотым мальчиком". Адриан встал, поправляя манжеты. Маринетт заметила, как его пальцы нервно дёрнулись — он так делал только когда злился. — Маринетт — талантливая художница. — Enchantée, — Лила протянула руку с маникюром цвета крови, её взгляд упал на портрет,— как... необычно. Ты обычно не позволяешь изображать себя таким... "Голым?" — мысленно закончила Маринетт. Да, на холсте Адриан был без пиджака, с расстёгнутой рубашкой — так, как она видела его за роялем вчера. — ...раскрепощённым, — закончила Лила. Адриан нахмурился. — Что тебе нужно? — Ты пропустил встречу с дирижёром, — она шагнула ближе, поправила галстук на нём, которого не было — он репетировал без него, её пальцы задержались на его груди, — он ждёт тебя в кафе через час. Когда Лила коснулась его груди, Маринетт почувствовала, будто что-то сломалось у неё внутри – не просто ревность, а стыд. "Почему я должна отворачиваться? Почему мне больно? Мы же ничего не обещали друг другу..." Но это была ложь. Он смотрел на неё так, когда она рисовала – будто она единственная, кто видит его настоящего. Он смеялся, когда она роняла кисти от волнения. Он шептал "останься", когда ей уже пора было уходить. А теперь – эта женщина, её маникюр, её права, её "как всегда". "Я для него – просто пауза между концертами? Эскиз, который можно смять и бросить?" Маринетт резко опустила глаза, делая вид, что ищет другую кисть. "Она трогает его так, будто имеет на это право. Будто я здесь — мебель, но.. кто я?" — судорожно подумала Мари. — Я занят, — Адриан отстранился. — Ты всегда занят, когда она здесь? — Лила кивнула в сторону Маринетт, но смотрела только на него. Тишина повисла густым, липким клейстером. Маринетт встала, сжимая палитру так, что краска сочилась между пальцами. — Мне... мне нужно сменить воду, — она двинулась к двери, но Адриан перегородил ей путь. — Останься. Лила засмеялась — звонко, как разбитый хрусталь. — Как мило. Ну что ж, — она повернулась к двери, затем бросила через плечо: — не забудь, ты обещал моей маме быть на её вечере в субботу. Мы поедем вместе, как всегда. Ты ведь помнишь, что обязался? После всего... Адриан резко отстранился, и в воздухе повисло невысказанное: "После того случая в Ницце, когда я вытащила тебя из того скандала". Маринетт видела, как его пальцы сжались в кулаки. Лила знала, где нажимать. Она всегда знала. Дверь захлопнулась. Маринетт застыла, чувствуя, как алая краска капает на её кроссовки. — Она... — Не слушай её, — Адриан выхватил палитру из её рук, — это просто игра. — Какая игра? — Маринетт засмеялась, и смех прозвучал как треск льда, — в "у кого больше прав на тебя"? Он схватил её за запястье, перепачканное краской. — Ты.. — он не успевает даже начать, как она перебила: — Мы даже не... — её голос сорвался, — я не имею права ревновать, мы ведь... — Что? — его пальцы сжались сильнее, — договори до конца. "Не пара. Не любовники. Не "мы". Ты — звезда. Я — случайный эскиз" — Ничего, — она вырвала руку, — я испортила портрет. Мне нужно... — Договори.. Она молчит. Тело предаёт её — сердце бьётся в такт его дыханию. Телефон Адриана звонит. Она вырывается и убегает, не дав ему закончить. Когда она убегала, краска с её пальцев капала на пол, как следы раненого зверя. Она не плакала – она задыхалась. "Наивная, на что надеялась?" Когда дверь захлопнулась за Маринетт, Адриан впервые за долгие годы почувствовал панику. Он ненавидел Лилу в этот момент. Ненавидел её холодные пальцы на своей груди. Ненавидел этот тон, будто он – её собственность. Но больше всего он ненавидел себя – за то, что не остановил её сразу. "Я должен был разорвать этот разговор. Должен был схватить Мари за руку и сказать: 'Она значит для меня НИЧЕГО'." Но он промолчал. Потому что Лила не врала – он был обязан её семье. Но когда Маринетт вырвалась и убежала, он понял: Он теряет что-то важнее всех контрактов. Первые два дня он злился: "Пусть остынет. Сама же убежала!" На третий день начал звонить, но она игнорировала. На четвёртый – стоял перед её мастерской, но не зашёл. "Что, если она скажет: 'Уходи'? Что, если она уже решила, что я не сто́ю этого?" Он не боялся скандалов, критики, провалов. Но этот страх – что она уже стёрла его из своих мыслей – сводил его с ума. Через четыре дня он пришёл в студию и увидел: - Её краски. - Её забытый шарф. - Неоконченный портрет. И тогда он сел за рояль – и начал играть ту мелодию, которую она любила. Громко. Чтобы она услышала, даже если не придёт.

***

Она же первые дни она не знала что делать, это было невыносимо.. но... она больше не рисовала его. "Если я дорисую его – значит, простила. А я не имею права даже злиться. Мы ведь ничего не было" Но больше всего её бесило то, что она ждала. Ждала, что он придёт сам. Ждала, что он выбьет дверь, как в плохом романе, схватит её за руки и скажет... "Что? Что он скажет, глупая? Что ты для него важнее Лайлы? Важнее карьеры? Важнее всего, что у него есть?" Маринетт не рисовала его уже чуть больше недели, она просто не приходила, не читала сообщения и не брала трубку, когда он звонил.. В своей мастерской она сидела за новым заказом — портретом другого мужчины. И если портреты Адриана у неё получались живые, то... портрет заказчика.. это было невыносимо тяжело, она заставляла себя рисовать то, что ей не хочется — не Адриана. Высокие окна заливают помещение рассеянным светом. На стенах — эскизы, но ни один из них не принадлежит Адриану. Она стоит у мольберта, в руках кисть, но движения механические. Портрет заказчика — скучный, правильный — совсем не похож на те, что она рисовала раньше. Вдруг резкий скрип двери. Адриан врывается, дверь хлопает о стену: — Кто это? Его голос — как нож по стеклу. Маринетт вздрагивает, кисть замирает в воздухе. Отвечает не оборачиваясь, голос ровный, пустой: — Клиент. Адриан делает шаг внутрь, окидывает взглядом стены. Раньше здесь висели его портреты: смеющийся, за роялем, с растрепанными волосами. Теперь — пустота. Он резко поворачивается к мольбертам в углу, накрытым тканью. — Где мои портреты? — произносит он, сжимая кулаки. Маринетт наконец отрывает взгляд от холста. Её пальцы в краске, под глазами — тени недосыпа. — Продала, — Маринетт лжёт, глядя в сторону. Он застывает. Потом — резкое движение: срывает ткань с ближайшего мольберта. Под ней — эскиз, но не его. Чужое лицо. Адриан стискивает зубы. — Все? — спрашивает он тихо, опасно. Она молчит. Он внезапно хватает её за запястье, перепачканное синей краской. Притягивает к себе. Их дыхание смешивается — её прерывистое, его горячее. Адриан говорит шёпотом, но каждое слово — как удар: — Ты что, стёрла меня? Маринетт резко поднимает на него глаза. В них — вспышка гнева, который копился неделю. — Но эта Лила... и мы.. — она срывается на крик, но не может объяснить ту бурю эмоций, которая сейчас внутри, из-за чего голос предательски дрогнул. Адриан внезапно смеётся. Звук — ледяной, без тени веселья. — Ты ревнуешь? Она дёргается, пытается вырваться, но он не отпускает. Краска с её пальцев остаётся на его рукаве. — Нет! Но если бы у меня были права ревновать, я бы... "Я бы ревновала, отчаянно, жадно.." Он внезапно притягивает её ещё ближе. Губы — в сантиметре от её уха. Голос низкий, хриплый. — Закончи фразу, — звучит не как просьба, приказ. Она замирает. В голове — обрывки тех мыслей: "Не пара. Не любовники. Не "мы". Ты — звезда. Я — случайный эскиз" Но тело предательски реагирует на его прикосновения: мурашки по коже, учащённый пульс. Адриан отстраняется ровно настолько, чтобы поймать её взгляд. Его пальцы мягко скользят по её ладони, стирая краску. Вдруг — неожиданно нежно. — Рисуй только меня. Смотри только на меня, — шёпотом, почти моля. Маринетт перестаёт дышать. Он наклоняется — и в этот момент её телефон оглушительно вибрирует на столе. На экране — имя заказчика. Она инстинктивно дёргается. Адриан замечает. Его взгляд темнеет. Адриан резко отпускает её, шаг назад: — Так. Значит, я — один из многих. Он поворачивается к двери. Маринетт вдруг понимает: сейчас он уйдёт — и всё. Навсегда. — Они в кладовке! — она срывается на крик и Адриан замирает. Не оборачиваясь. — Твои портреты... Я не могла их продать. Не могла даже смотреть, — тише произнесла она, голос почти дрожал. Он медленно поворачивается. В его глазах — что-то новое. Хрупкое. — Почему? — говорит очень тихо Она вдруг понимает: это не игра. Не "как всегда". Он ждёт правды. Настоящей. И она выдавливает из себя: — Потому что это... больно, — шепчет она. Тишина. Потом — звук его шагов. Быстрых. Он снова перед ней. Руки в её волосах. Губы — на её губах. Краска, холст, чужой портрет — всё это падает на пол. И наконец-то, наконец-то — она отвечает. За окном — внезапный ливень. Капли стучат по стеклу, но им уже всё равно. Только они и безмолвное — "не могу без тебя".

***

Неделю спустя Концертный зал "Плейель" дрожал от аплодисментов. Последние аккорды "Лунного света" Дебюсси ещё висели в воздухе, когда Адриан отошёл от рояля. Его взгляд сразу нашёл её в первом ряду — Маринетт в простом тёмно-синем платье, с блокнотом на коленях. Всё ещё рисовала его, даже сейчас. Когда он вышел на поклон, его пальцы невольно потянулись к запястью, где под манжетой прятался едва заметный синий мазок — её метка, которую он специально не смывал два дня. После концерта, в переполненном артистической людьми, он увидел, как Лила пробирается к нему сквозь толпу. В её глазах — тот самый хищный блеск, который он знал слишком хорошо. "Пора заканчивать это", — подумал Адриан, но прямо сейчас он не мог ничего сделать, но позже, когда все будут праздновать его выступление в ресторане..

***

Зал шикарного ресторана при консерватории гудел изысканными голосами, звоном бокалов, сдержанным смехом. Маринетт сидела за столиком в углу, нервно перебирая края салфетки. Её пригласили в последний момент, и теперь она чувствовала себя чужой среди этого блеска — слишком простая, слишком неотполированная в своем самодельном платье и с едва смытой синей краской под ногтями. "Почему я согласилась прийти? Он сейчас окружен важными людьми, а я..." Мысль оборвалась, когда знакомый смех прорезал шум толпы. — Adrien, mon cher! Лила скользила между столиков, как струя ртути, в облегающем платье цвета кобальта — её цвета, цвета, который Маринетт использовала в каждом его портрете. "Нет. Только не сейчас. Не здесь" Ноги стали ватными, ладони мгновенно охладели. — Ты был божественен, как всегда, — Лила наклонилась, оставив алый след помады на его щеке, и только тогда бросила взгляд на Маринетт, — о, и... художница здесь. Как мило. Губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Надеюсь, ты не рисуешь его в таком виде? — она указала на бокал вина в руке Адриана. Тишина. Маринетт почувствовала, как десятки глаз устремились на неё. "Она сделала это нарочно. Чтобы все видели. Чтобы Я видела" Желудок сжался в комок, но она заставила себя не отводить взгляд. "Не показывай, что тебя это трогает. Дыши. Просто дыши..." Её пальцы сжали край стола так, что кости побелели. Она должна была что-то сказать. Что-то остроумное. Уничтожающее. Но слова застряли в горле, как комок позора. — Лила. Голос Адриана разрезал воздух, как нож по холсту. Он медленно поставил бокал. Каждое его движение было наполнено опасной грацией разъяренного хищника. — Ты выбрала не ту игру. Лила замерла. Маринетт видела, как её глаза — такие уверенные секунду назад — расширились. Она никогда не видела его таким: взгляд горел не гневом, а холодной яростью. — Ты задела мою художницу. Тихий шёпот пронесся по залу. "Он сказал "мою". Не "эту девушку". Не "Маринетт". МОЮ." Для неё это было громче любых "люблю". В глазах потемнело, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно за соседними столиками. — Твою... что? — Лила фальшиво рассмеялась, но отступила на шаг. Адриан не улыбнулся. Он повернулся к Маринетт, взял её руку — ту самую, с едва заметными пятнами синей краски — и поднёс к губам. Прямо над пульсом. — Мою музу. Мою навязчивую идею. Того, без кого я больше не звучу. Зал ахнул. "Он называет это так, будто я болезнь. Болезнь, которую он не хочет лечить" — пронеслось в голове Маринетт. Лила побледнела. Она поняла. Это не просто защита. Это признание перед всеми. — Извинись, — произнёс Адриан тихо. И Лила, скрипя зубами, пробормотала: "Pardon" Но он уже не слушал. Его пальцы сплелись с Маринетт намеренно — чтобы все видели следы краски на его безупречных руках. — Пойдём, — он повёл её к выходу. "Он ведёт меня, а я даже не сопротивляюсь. Потому что впервые за всю жизнь... я точно знаю куда" — понимала девушка, но сердце колотилось как сумасшедшее. На улице хлестал дождь. Капли стекали по её лицу, смешиваясь с чем-то тёплым и солёным. — Ты... — она задыхалась. — Я устал играть в их правила, — он притянул её к себе, и его губы нашли её лоб, — теперь они будут играть в наши. И когда его пальцы стёрли с её щеки капли дождя, Маринетт поняла: Дождь смоет всё. Их взгляды. Её помаду на его щеке. Но не это... никогда не это. Он выбрал её. Публично. Без условий. И теперь она имела право назвать его своим..

***

Алья перелистывала страницы альбома, и с каждым новым рисунком её брови поднимались всё выше. — Художественный интерес, говоришь? — она резко развернула блокнот к Маринетт, показывая тот самый эскиз — Адриан спиной, с тенью, скользящей по линии позвоночника, вдоль рёбер, к едва намеченному изгибу бедра. Маринетт закрыла лицо руками, но было поздно — щёки уже пылали. — Это анатомический этюд! — Ага, и я — прима-балерина, — Алья фыркнула, ткнув в подпись в углу: «3:17 ночи. Он снился мне снова» Дверь в мастерскую распахнулась с треском. — Маринетт, что за... — её агент застыл на пороге, уставившись на разложенные эскизы, — о боже. Алья торжествующе подняла бровь. — Вот видишь, даже Натаниэль в шоке. Натаниэль медленно подошёл, поднял один из рисунков — Адриан за роялем, с рубашкой, расстёгнутой до пояса, с взглядом, который явно предназначался не клавишам. — Это... — он осторожно положил лист, будто боялся обжечься, — ты понимаешь, что никто не купит такое? — Почему? — прошептала Маринетт. — Потому что это слишком личное, — он провёл рукой по лбу, — люди хотят красивые пейзажи, абстракции, не... это. — "Это" — лучшие работы в её жизни, — встряла Алья. — И самые непродаваемые, — Натаниэль вздохнул, — Мари, дорогая, нарисуй что-то нейтральное. Дверь захлопнулась за ним. Алья повернулась к Маринетт, скрестив руки: — Ну что, художница? Будешь рисовать "нейтрально"? Маринетт молча подошла к мольберту, сорвала покрывало с нового холста. Алья ахнула. Адриан. Совсем без рубашки. С её следами зубов на плече. — Охренеть, — выдохнула Алья, — ты... — Я не могу рисовать его иначе, — Маринетт коснулась краски, оставшейся на холсте — той самой, что он размазал по её бедру вчера..

***

Внезапное сообщение пришло в 3:17 ночи. Маринетт проснулась от вибрации телефона под подушкой. Глаза слипались, но сердце уже бешено колотилось — он никогда не писал так поздно. «Приходи в студию. Только ты» Никаких "пожалуйста", никаких смайлов. Только холодный приказ. Она села на кровати, пальцы дрожали, когда набирала ответ: «Сейчас?» Три точки. Долгие секунды ожидания. «Да» Париж спал. Такси мчалось по пустым улицам, а она сжимала телефон, будто он мог рассыпаться в любой момент. "Может, он просто хочет сыграть что-то перед отъездом?" Но на душе скреблись кошки. "Или... или это конец?" Она закрыла глаза, представляя, как он говорит: "Это было прекрасно, но..." Но что? Но он устал? Но он встретил кого-то? Но он... Машина резко остановилась. — Приехали, мадемуазель

***

Дверь в студию была приоткрыта. Она вошла без стука. Адриан стоял у рояля, спиной к ней, с телефоном у уха. — ...билеты уже оформлены. Да, на три месяца. Маринетт застыла. "Три... месяца?" Он обернулся. Глаза — холодные. — Я перезвоню, — бросил он в трубку и положил телефон на крышку рояля. Тишина. — Ты уезжаешь, — прошептала она. Не вопрос. Констатация. Он кивнул. — Гастроли. "Почему он смотрит на меня так, будто я чужая?" — Когда? — Завтра. Она сжала кулаки. "Завтра. И он говорит мне об этом в три ночи" — Я... — голос предательски дрогнул, — я могла бы поехать с тобой. Адриан резко поднял голову. — Нет. От этого слова стало больно. — Почему? Он подошел, взял её за руку, положил её себе на грудь. — Потому что.. сейчас я не смогу работать, зная, что ты там. Его сердце билось так же бешено, как её. — Ты... — Я вернусь, — перебил он. Пальцы сжали её запястье. — Но перед этим... Он потянул её к роялю. — Я хочу оставить тебе кое-что. Его пальцы коснулись клавиш. И заиграли. Ту самую мелодию. Их мелодию. Ту, что он сочинил в ту ночь, когда она впервые осталась до утра. Маринетт закрыла глаза. "Он уезжает. Но эта музыка... она останется" И когда последний аккорд замер, он прошептал: — Теперь ты всегда сможешь слышать меня. "Даже если я далеко" Она кивнула, не в силах говорить. Потому что знала — если откроет рот, расплачется. Адриан поднял её подбородок. — Нарисуй меня. — Сейчас? — голос предательски дрогнул. — Да. Таким, какой я есть. Она взяла уголь. А он начал расстёгивать рубашку. "Это не прощание", — поняла она. "Это обещание" И когда её пальцы коснулись бумаги, она знала — Эту ночь она запомнит навсегда. Его рубашка упала на пол бесшумно. Маринетт замерла, уголь застыл в сантиметре от бумаги. — Ты... — Я хочу, чтобы ты запомнила, — он подошёл ближе, выхватил уголь из её пальцев, — всё. Её платье оказалось на полу быстрее, чем она успела понять, как это произошло. Он целовал её, как будто хотел запечатлеть каждый сантиметр её кожи в памяти, а она вела углём по бумаге, дрожащей рукой фиксируя каждый момент: - Его пальцы, впивающиеся в её бёдра. - Капли пота на его спине. - Искажённое наслаждением лицо, когда она впервые провела языком по его соску. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — вырвалось у неё, когда его губы скользнули по её шее. Адриан отстранился, взял её руку, прижал к своей груди — прямо над бешено бьющимся сердцем. — Тогда дай мне что-то, ради чего стоит вернуться. Она потянулась к холсту, обмакнула палец в синюю краску, провела линию от его ключицы до пояса. — Возвращайся за этим.

***

Три месяца спустя. Выставка. — Мадемуазель Дюпен-Чен! Ваши работы... это что-то новое, — критик растерянно кружил вокруг портрета, где Адриан был изображён с её отпечатками губ на шее. Маринетт улыбалась, сжимая бокал шампанского. — Это правда, — сказала она. Весь зал был заполнен её работами: - Адриан спящий, с растрёпанными волосами. - Адриан злой, сжимающий стопку нот так, что костяшки пальцев побелели. - Адриан уязвимый, с глазами, полными слёз после того, как она случайно назвала его "любимый". — Где же твой муза? — поинтересовался кто-то из толпы. Маринетт обернулась — и увидела его в дверях. Адриан стоял, сжимая букет алых роз, в том самом пиджаке, который она так ненавидела. — Ты вернулся, — прошептала она. Он медленно шёл через зал, не обращая внимания на шепотки. — Ты выставила меня на всеобщее обозрение, — он прикусил губу, оглядывая портреты, — думаешь, я позволю тебе так просто отделаться? Толпа ахнула, когда он резко притянул её к себе. — Я вернулся за своим портретом, — его губы коснулись её уха, — только оригинал должен быть... натуральнее. В этот момент дверь распахнулась снова. Лила застыла на пороге, её безупречный макияж не скрывал шока. — Adrian? — её голос дрогнул. Он не отпускал Маринетт, только повернул голову: — Лила. — Ты... — её взгляд скользнул по картинам, по его руке на талии Маринетт, — ты никогда не был таким с... — С тобой? — он улыбнулся, но глаза оставались холодными, — потому что она рисует меня настоящим. Лила сделала шаг назад, будто её ударили. — Ты отдал ей себя целиком... — её голос сорвался, — а мне — только маску. Адриан не ответил. Он уже смотрел на Маринетт — так, как будто в зале больше никого не было. — Пойдём, — прошептал он, — я хочу увидеть, что ты нарисовала вчера ночью. И когда они выходили, Маринетт услышала, как Лила шепчет кому-то: — Он никогда не смотрел на меня так... Маринетт не обернулась. Потому что теперь она знала — его взгляд принадлежал только ей. После этого они больше не спрашивали "Ты где?" — потому что всегда знали. Адриан просыпался от того, что Маринетт ворочалась во сне, и уже тянулся к ней, прежде чем она успевала открыть глаза. Она шептала "Мне приснилось...", а он заканчивал фразу: "...что ты не можешь найти синюю краску. Она в левом ящике". Они стали предсказывать друг друга: - Она смешивала краски, а он — подносил чашку кофе к её губам ровно в тот момент, когда её пальцы оказывались перепачканы. - Он застревал в пробке, а она — заказывала его любимые роллы, зная, что он вернётся голодным и злым. - Они спорили о музыке, и вдруг оба замолкали — потому что понимали: сейчас зазвонит её телефон — Натаниэль. И он звонил. Они начали терять последние границы друг друга. Маринетт обнаружила, что покупает его шампунь, хотя ненавидела этот запах. Адриан ловил себя на том, что напевает её любимую песенку из мультфильмов. Однажды она проснулась от того, что он держал её руку во сне — так крепко, будто боялся, что она растворится. Утром он не отпускал её, пока она не нарисовала сердечко на его запястье. — Это чтобы ты не потерялся, — соврала она. — Ложь, — он прижал её ладонь к своей груди, — это чтобы я всегда знал, где моё сердце. Они стали одним организмом. Когда Адриан играл на сцене, он искал её в толпе — и если находил, пальцы сами находили нужные аккорды. Если нет — мелодия становилась резкой, как крик. Когда Маринетт писала новый портрет, она ловила себя на том, что рисует его глаза даже на чужих лицах. Однажды Алья спросила: — Как вы вообще дышите друг без друга? Адриан только рассмеялся: — А мы и не пробовали. Они перестали бояться. Раньше он прятал свои ноты, когда злился. Теперь — играл её имя на рояле, пока она не приходила обнимать его сзади. Раньше она прятала холсты под тканью, если они казались ей слишком откровенными. Теперь — подписывала их "Наш" и вешала в гостиной его квартиры, где теперь они жили вместе. Однажды ночью Адриан разбудил её, чтобы показать новую мелодию. — Это про нас? — прошептала она, ещё сонная. — Нет, — он провёл пальцами по её спине, — это МЫ. И тогда она поняла — они больше не два человека. Они — одна мелодия, один мазок, одно целое. И ничто не могло разорвать эту связь. — Даже мы сами? — как-то спросила она. — Особенно мы, — он поцеловал её в макушку. И она поверила.

***

А когда он в очередной раз играл на публику, зал взрывается овациями. Последние ноты "Clair de Lune" ещё висят в воздухе, когда Адриан встает из-за рояля. Его пальцы дрожат — не от усталости, а от адреналина. Он не просто играл сегодня. Он горел. И все потому, что в первом ряду сидит она. Маринетт. В своем синем платье, его любимом, с блокнотом на коленях, он видел, как она что-то быстро набрасывала во время третьей части, с глазами, которые сияют ярче любых софитов. До неё он был идеальным холостяком — тем, о ком шептались: "Адриан Агрест? Он не из тех, кто оседает". И они были правы. Он не делил себя. Он отдавал — кусочками, на одну ночь. Пока не появилась она. Маринетт вошла в его жизнь неправильно — не через дверь, а через трещину. И теперь, глядя на её сияющие глаза в первом ряду, он знал: Сейчас. Или никогда. Он кланяется, но вместо того, чтобы уйти за кулисы, делает шаг вперед. — Merci. Гул зала стихает. — Обычно я не говорю после выступлений, — его голос звучит хрипло, он нервно проводит пальцем по клавише, — о сегодня... сегодня я играл не один. В зале перешептывания. Он смотрит прямо на неё. — Моя художница. Моя муза. Дама моего сердца, — он улыбается, и это не та светская улыбка, которую он дарит поклонникам. Это его улыбка. Настоящая. Кривая. Немного дерзкая. — Ты научила меня чувствовать музыку, а не просто исполнять её. Маринетт застыла. Ее пальцы сжимают блокнот так, что корешки страниц трещат. Адриан спускается со сцены. Зал замер. Он идет по проходу, не отрывая от неё взгляда, и останавливается перед ее креслом. — Три месяца назад ты дала мне что-то, ради чего стоит возвращаться, — говорит он тихо, но в тишине зала слышно каждое слово, — сегодня я хочу дать тебе кое-что взамен. Он опускается на одно колено. Кто-то в зале ахает. — Маринетт Дюпен-Чен. Он достает из кармана футляр. Внутри — кольцо. Не бриллиант. Сапфир. Синий, как краска, которую она всегда использует для его глаз. — Я не хочу больше возвращаться к тебе. Я хочу просыпаться с тобой. Рисовать тебя каждое утро. Играть для тебя каждую ночь, — его голос дрожит, — будь моей женой. Тишина. Потом — её всхлип. — Да. Она бросается к нему, и он ловит её, прижимая к себе так сильно, будто хочет впитать в себя. После того, как он опускается на колено, и зал взрывается аплодисментами: Где-то в VIP-ложе разбился бокал. Лила вскочила, её идеальная причёска теперь чуть растрепана, а в глазах — не ярость, а… опустошение. — Так вот как ты решил отплатить мне, — прошептала она, но её голос потонул в овациях. Маринетт увидела, как её пальцы сжали сумочку — так же, как тогда, в студии, когда она впервые поняла, что проиграла.. А Адриан шепчет Маринетт на ухо, пока камеры щелкают вокруг: — Ты теперь моя навсегда. И я твой.

***

Через год. Их совместная выставка-концерт. На стенах — её картины. На сцене — он за роялем. В углу каждой работы — две подписи: «Адриан и Маринетт Агрест» И когда он играет их мелодию, ту самую, что сочинил в ночь после помолвки, а она рисует его живьём на огромном холсте перед залом, они оба знают — Искусство больше не будет одиноким. Потому что теперь у него два гения Теперь они дома. Не в месте. А в человеке: В её красках — все оттенки его глаз. А в их истории — ни одного "просто так". Только "навсегда". Только "твой". Только "она". Теперь в его контрактах есть пункт: «Первая ложа — за мадам Агрест. Всегда» А в её мастерской, в самом тёмном углу, где только падающий свет из окна выхватывает позолоту рамы, висит картина, которую она никогда не выставляет: Адриан. У рояля. С кольцом в руке. И подпись, выведенная её рукой с особой нежностью: «Мой музыкант. Только мой» На выставке, в тени колонны,стояла Лила, рассматривая центральный портрет — тот, где Адриан был изображён с синими отпечатками губ на шее. В зале гремели аплодисменты, но она слышала только тихий шепот собственного сердца: — Ты никогда не позволял мне оставлять следы... Её пальцы сжали бокал так, что хрусталь мог треснуть. Но вместо этого треснуло что-то внутри — последняя надежда, последняя претензия. Когда капля упала на идеально выверенную линию помады, Лила резко развернулась. Она ушла раньше, чем кто-то успел заметить её слёзы — как всегда, безупречно, с гордо поднятой головой. Чуть позже, на вернисаже.. — Ты не пьешь шампанское? — удивилась Алья, протягивая бокал. Маринетт покачала головой, машинально прикрыв ладонью живот — этот жест был новым, ещё непривычным. — Не сегодня. Адриан, стоявший рядом, прикусил губу, чтобы не выдать улыбку. Но его пальцы, обвившие её талию, дрогнули — он знал, что там, под складками синего платья, уже билось их самое важное совместное творение. — Зато я выпью за нас, — он поднял бокал, намеренно коснувшись её стакана с водой. Звон хрусталя прозвучал как начало новой симфонии. — За новую главу! А когда гости разошлись, они остались вдвоём в пустом выставочном зале. Где-то уборщица переставляла стулья, а последние лучи заката золотили рамы картин. Адриан остановился у центральной колонны, пальцы невольно коснулись холодного мрамора. — Здесь, — он повернулся к Маринетт, — ровно два года назад ты впервые нарисовала меня. Стояла у того окна... — его голос дрогнул, — и боялась поднять глаза. Она подошла, оставив на полу следы краски — теперь её фирменный синий отпечатался на паркете, как когда-то тот набросок карандашом в её блокноте. — А ты играл Дебюсси и смотрел сквозь толпу. Как будто искал кого-то... — её ладонь легла ему на грудь. Он поймал её пальцы, прижал к губам. В тишине зала их дыхание звучало громче, чем когда-то аплодисменты. — Мы даже не знали, — прошептал Адриан, целуя каждый палец, испачканный в краске, — что я буду твоей палитрой, а ты — моим камертоном. Он подвёл её к незаконченному холсту, над которым она работала сегодня. — Ты не дописала мои руки, — заметил он, проводя пальцем по едва намеченным контурам. — Потому что они никогда не останавливаются, — она прижалась спиной к его груди, — всегда в движении. Как и ты. Его ладони естественно легли на её живот — теперь это был их новый ритуал. — Нашему маленькому музыканту понравилось сегодня? — Художнику, — поправила она, смеясь, — он толкался в такт твоей мелодии. В тишине зала зазвонил телефон Адриана. На экране мелькнуло имя "Лила". Они переглянулись. — Отвечать будешь? — спросила Маринетт, не выпуская кисть из рук. Адриан взял аппарат, положил его обратно в карман — не выключил, просто отложил. — Позже. Сейчас я занят. За окном ударил дождь. Тот самый, что стучал по крыше в ночь, когда он впервые привёл её в свою студию. Теперь капли стекали по стеклу, как акварельные мазки на её незаконченном холсте — том самом, где их отражения сплелись в одно. Он повернул её к себе и осторожно прикоснулся лбом к её лбу. Так они стояли, дыша в унисон, пока последний луч света не скользнул по подписи на центральной картине: «Адриан и Маринетт Агрест. Начало»