Щенок

Пальцы свободолюбивого самурая судорожно впивались в холодный металл ошейника каждый раз, когда поводок натягивался, заставляя его тело непроизвольно подаваться вперёд. Воздух в комнате был густым, пропитанным влажным теплом их дыхания и чем-то ещё. Чем-то острым, почти электрическим, как напряжение перед грозой. Тёплые, мягкие, словно бархат заката, красные глаза Кадзухи теперь были полны недоумения, почти детской растерянности. Они жалобно впивались в обнажённые ноги Скары, стоявшего перед ним, будто моля о пощаде, которую тот и не думал давать. — Ты даже не представляешь, как жалко выглядишь прямо сейчас... Голос странника прозвучал низко, с ленивой усмешкой, но в нём дрожала едва уловимая нотка чего-то тёмного, опьяняющего, будто он наслаждался каждым мгновением этой унизительной сцены. Его пальцы сжимали поводок чуть сильнее, чем нужно, и Кадзуха чувствовал, как кожа под ошейником нагревается от трения, оставляя лёгкое жжение. Он стоял на четвереньках, как потерянный щенок, с разметавшимися по плечам светлыми прядями, и его спина дрожала от напряжения. Но Кадзуха не сопротивлялся. — У меня для тебя подарок. Не дёргайся, — холодное прикосновение металла к шее заставило Кадзуху вздрогнуть. Лёгкий щелчок, и ошейник замкнулся вокруг его горла, как символ чего-то нового, неизведанного. — Идеально. Тебе идёт, Каэдехара. Голос Скары звучал непривычно мягко, почти ласково, но в глубине его глаз таилось что-то хищное. Кадзуха обернулся, встретившись с его взглядом и замер. Тот улыбался. Но это была не та улыбка, что он знал. Не та, что иногда, в редкие моменты, освещала его лицо, когда он был искренне доволен. Нет. Это было нечто иное: тёплое снаружи, но ледяное внутри, с лёгким опасным блеском в синих глазах. — Глупый, — он цыкнул, скрестив руки, но уголки его губ дрогнули. — Я просто подумал, что тебе это понравится. — Мне нравится, но... Зачем это? — Кадзуха невольно коснулся ошейника. Металл был холодным, но быстро нагревался от тепла его кожи. Скара лишь ухмыльнулся, и в этот момент его глаза сверкнули так, что по спине самурая пробежал лёгкий холодок. — Просто делай, как я скажу, — его голос стал тише, почти доходя до шёпота, — Если ты, конечно, способен на это… Сейчас смысл этой игры всё так же ускользал от Кадзухи, растворяясь в тумане стыда и странного, щемящего возбуждения. Но когда поводок натягивался, резко и властно, его тело реагировало раньше сознания, и он невольно подавался вперёд, послушный. Как животное. Как маленький щеночек... Фарфорово-бледная кожа коленей Скары была гладкой, чуть прохладной, с едва уловимым дрожанием мышц. Кадзуха покорно прижался к ней щекой, чувствуя, как его собственное дыхание становится горячим и прерывистым, как у загнанного зверя. Поводок дёрнулся снова, заставляя его пошатнуться. Металл ошейника впился в шею, оставляя жгучую полосу, и где-то на грани между болью и странным наслаждением Кадзуха услышал тихий стон. И лишь через мгновение осознал, что он исходил от него самого. — Ну что, мой благородный самурай, куда же делась твоя сила? — губы Скары искривились в жестокой полуулыбке, когда он наблюдал, как некогда свободный самурай дрожит у его ног. Голос его капал ядом, медленно обволакивая каждое слово сладкой жестокостью, — Теперь без моего разрешения ты даже с места сдвинуться не можешь. Какое безобразно жалкое зрелище! И Скара вдруг рассмеялся. Хохот, резкий и пронзительный, разорвал тишину комнаты. Он звенел, как разбитое стекло, отражаясь от стен и наполняя пространство чем-то опасным, неконтролируемым. Кадзуха чувствовал, как этот звук проникает под кожу, заставляя сердце биться чаще... Он зажмурился, веки дрожали. Губы слегка приоткрылись в немом вопросе. «Почему мне это нравится? Почему я позволяю ему это?» Но ответа не было. Только поводок, только приказ, только жгучий стыд, который растекался по телу, как горячий воск. — Тебе так нравится меня мучить? — голос самурая оставался удивительно спокойным, лишь лёгкая хрипотца выдавала напряжение. В его глазах не было страха – только живой, неподдельный интерес. Отчего Скара скривился в отвращении. Какой упрямый, бесстрашный самурай... Аж противно. Но ничего. Так интереснее узнать: что же сможет сломить его волю? Пальцы Скары раздражённо сжали поводок, и он дёрнул его резко вверх, заставляя металл впиться в нежную кожу шеи. — Не помню, чтобы разрешал тебе говорить, щенок, — слова вырвались сквозь стиснутые зубы, обжигая ядовитым презрением. Глаза сузились до двух опасных щелочек, в которых плясали тени от дрожащего света ламп. — Это... лишнее, – Кадзуха сжал веки, ощущая, как металл ошейника холодно впивается в нагретую кожу. Его голос прозвучал тише шелеста листьев в осеннюю пору. Но Скара стиснул зубы в злобе и сжал поводок до красных следов на ладони. — Хватит! Голос Скары звонко хлестнул по тишине. Он не просто дернул поводок, он всем весом спрыгнул со стола прямо на его белые, перебинтованные от боевых отметин, пальцы. Резкий, животный вскрик, сорвался с губ Кадзухи прежде, чем он успел его сдержать. Тело вздрогнуло в попытке вырваться, но Скара уже прижал ступню сильнее, превращая боль в долгий, жгучий аккорд. В расширенных зрачках самурая плескалось настоящее, не притворное страдание. И странник замер, завороженно, почти по-детски очарованно, изучая каждую микроскопическую перемену в лице своего питомца. Уголки его губ медленно поползли вверх. — Что, неужели моему милому питомцу больно? — голос стал сладким, как мёд, пока пальцы Скары впивались в светлые пряди. Он дернул голову Кадзухи назад, обнажая дрожащее горло смертного, и почувствовал, как под ладонью учащенно бьётся пульс. — Терпи, Каэдехара, — шёпот окутал ухо влажным теплом. — Всё ради твоего хозяина, верно? — Не уверен, что получится, — Кадзуха стоял перед зеркалом, пальцами нерешительно касаясь холодного металла ошейника. Отражение казалось чужим: его мягкие черты теперь обрамлял этот унизительный аксессуар, подаренный тем, кому он доверил свое сердце. Это было и странно, и приятно одновременно. — Получится, — ответил странник, и его пальцы слегка дрогнули вокруг чашки. В зеркале Кадзуха увидел, как Скара поднял голову. Чашка горького чая в его руках выпускала клубы пара, окутывая лицо лёгкой, почти невидимой завесой. Но даже сквозь нее невозможно было не заметить тот особый блеск в глазах — смесь голода и предвкушения. — Только... меня может занести, — он оставил чашку, не в силах оторвать взгляд от соблазнительной картины: свободный поэт, осквернённый символом покорности... —Придумай какое-нибудь стоп-слово или вроде того. Скара нарочито небрежно махнул рукой, но жест получился неестественно резким. Будто он отгонял не только слова, но и собственные мысли. Безграничная власть... Эти два слова жгли его изнутри, как крепкий алкоголь. В горле пересохло, а в груди разливалось странное тепло, одновременно неловкое и опьяняющее. «Что бы я сделал?» — и он украдкой взглянул на Кадзуху, на его гибкую, белую шею, обвитую ошейником. По спине тут же пробежали мурашки. Мысли нахлынули волной, каждая ярче предыдущей. Он представлял, как эти гордые плечи содрогаются под его прикосновением, как алые глаза затуманиваются от его приказов, как послушные губы шепчут его имя... Голова кружилась, а внизу живота загорался знакомый, стыдный жар. Нахмурившись, Скара резко отвёл взгляд, чувствуя, как горит лицо. А шаги Кадзухи по мягкому ковру были беззвучны, когда он подходил к дивану. — Ха-ха, не думаю, что всё будет настолько плохо, — его улыбка была теплой, как солнечный свет после дождя. Он опустился рядом, и их плечи едва соприкоснулись. — Но если ты этого хочешь, то я не против. — Ты меня плохо знаешь, — хрипло буркнул Скара. — Поэтому послушай совета старших и придумай наконец это чёртово стоп-слово. И Кадзуха терпел. Он до боли стиснул зубы. И так будучи юношей стеснительным, сейчас каждая клеточка его тела горела от стыда, но он продолжал терпеть. Не потому что не мог остановить это, а потому что выбирал терпеть. Его пальцы дрожали на холодном полу, костяшки белели от напряжения. Стыдливый пожар внутри он всё пытался потушить одной мыслью – что Скара издевается над ним не нарочно. Что он лишь чересчур вжился в роль и закончит, когда ему надоест, со словами: «Ты прав, Каэдехара, это была такая себе идея». Но Скара не останавливался. Его снисходительно холодный голос, обычно такой резкий, теперь звучал сладко-ядовито, как перезревший персик зайтун. — Тебе нравится, когда тебя унижают, не так ли? — он небрежно махнул рукой, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, заиграл на металлических деталях ошейника. — Сидеть. Щенок. Ничего не понимающий, Кадзуха медленно поднял взгляд. «Ты же несерьёзно, да?» — словно говорили эти глаза, пока он бессознательно прикусывал распухшую от волнения нижнюю губу. — Ты что, оглох, тупица? — Скара наклонился ближе, и Кадзуха почувствовал на своём лице горячее дыхание. В голосе странника бушевала буря: гнев, смешанный с чем-то дико возбуждающим. — Я сказал сидеть. Или ты так жаждешь наказания, Каэдехара? Только не скули потом – я не побегу тебя утешать. Пальцы Скары впились в подбородок Кадзухи с такой силой, что на бледной коже сразу проступили красные отметины. Странник приподнял лицо самурая, заставляя того смотреть прямо в глаза, в эту бездну синевы, поблёскивающую чем-то слишком нездоровым. «Он наслаждается этим...», — пронеслось в голове Кадзухи, и от этой мысли по его спине пробежали мурашки. Он замер на мгновение — тело застыло в нерешительности, однако, помешкав, он всё же подчинился. Колени дрожали от напряжения, когда он медленно опустился на них, выпрямляя спину с пугающей покорностью. Через золотистую завесу прядей, упавших на лицо, он робко взглянул вверх. В этом взгляде была вся по-детски наивная надежда на одобрение, вся беззащитность щенка, впервые подавшего хозяину лапу. — Не так! — голос Скары прозвучал как удар хлыста, заставляя Кадзуху испуганно вздрогнуть всем телом. — Собаки так не сидят. Пауза между словами наполнилась стуком пульса, отдававшего самураю в виски. — Сядь на корточки, идиот. Кадзуха сглотнул ком в горле. Его пальцы судорожно сжали собственные бедра, оставляя на коже красные полумесяцы. Где-то в глубине сознания теплилась наивная надежда: вот сейчас Скара скажет заветное: "Расслабься, я пошутил. Ты же не думаешь, что я правда буду издеваться над тем, кого люблю?" Но вместо этого перед ним стоял совсем другой человек. Почти по-кошачьи дикие зрачки Скары сузились до двух острых точек, синих и холодных, как ледяные иглы. Его поза (скрещенные руки, слегка откинутая назад голова) излучала чистейшее презрение. Но в уголках его губ пряталось нечто большее. Что-то голодное, ненасытное. Что-то, что заставляло сердце Кадзухи биться чаще. Он знал, что может остановить это. Одно слово. Всего одно слово... Но когда он видел, как пальцы Скары нервно перебирают складки одежды, как его грудь быстро вздымается, как в глазах вспыхивает тот самый, особый жадный блеск... Кадзуха понимал: здесь нет слова стоп-слову. Не сейчас. Ледяное молчание повисло между ними, прежде чем Скара нарушил его довольным голосом: — Вот так... Губы странника искривились в кривой ухмылке, когда он наблюдал, как Кадзуха с трудом принимает позу. Колени дрожали, пальцы судорожно цеплялись за собственные лодыжки, а спина выгибалась с неестественным напряжением. Каждая мышца в теле самурая кричала о протесте, но он продолжал повиноваться. — Раздвинь ноги. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неоспоримая. Кадзуха поднял взгляд: его алые глаза, обычно такие ясные, теперь были затуманены смесью стыда и непонимания. — Что ты так смотришь? — Скара наклонился ближе, и его дыхание обожгло щеку смертного. — Я непонятно выражаюсь или ты вдруг отупел, щенок? Поводок дёрнулся резко, заставляя металлическую пряжку врезаться в горло. Кадзуха едва сумел подавить унизительный стон. — Раздвинь ноги, — каждый слог звучал как отдельный удар, отчеканенный ледяной жестокостью. — И согни руки в локтях. Ты щенок, помнишь? У собаки нет рук. Только лапы. Звонкий смех разорвал напряжённую тишину. Заливной, почти истеричный, наполненный странным, нездоровым торжеством. Кадзуха никогда не слышал, чтобы Скара смеялся так искренне... и так пугающе. Руки дрожали, когда он сгибал их в локтях, прижимая к груди. Поза казалась унизительно неестественной, но самое страшное ждало впереди — ноги. Они просто отказывались слушаться. Мышцы напряглись до боли, колени дрожали, будто пытаясь защитить последние остатки достоинства. Кадзуха стиснул зубы до хруста, чувствуя, как по вискам струится пот. Одно движение... всего одно движение и граница будет окончательно перейдена. С глухим, почти болезненным стоном он заставил себя подчиниться. Одно слово Всего одно слово. Где-то на краю сознания теплилась мысль... Что вот-вот он его произнесёт и всё закончится. Но при виде того, как полные высокомерия глаза Скары вспыхивают лихорадочным блеском, как его пальцы судорожно сжимают поводок, как грудь быстро вздымается от возбуждения — язык будто прилипал к нёбу. И он сделал это. Он раздвинул ноги. Шире. Ещё шире... Пока не почувствовал, как растягиваются мышцы, как по внутренней поверхности бедер пробегает жгучая дрожь. Теперь он действительно выглядел как послушный пёс — согнутые "лапы", покорно опущенная голова, дрожащие от напряжения бёдра. Скара замер, его глаза темнели с каждой секундой. Внезапно он резко выдохнул и отвернулся, но Кадзуха успел заметить — его пальцы дрожали куда сильнее, чем пальцы Кадзухи. — Ладно, ладно... Пускай стоп-словом будет "ветер", — его голос прозвучал мягко, с лёгкой усталостью. Самурай откинулся на спинку дивана, светлые волосы рассыпались по темной ткани, как солнечные блики на воде. — Почему сразу не "анемо архонт", гений? — закатив глаза, съязвил Скара. — Поумнее ничего не нашлось? — А мне нравится, — тот улыбнулся, и в его глазах вспыхнули теплые искорки. Он пододвинулся ближе в поиске ласки. — Это то, что нас объединяет. И то, что спасает меня одинокими тоскливыми вечерами... Скара закатил глаза, но в этот жест вкралась неожиданная мягкость. Просто он каждый раз удивлялся, как тот не устаёт болтать на свою любимую тему: ветер то, ветер сё... Как будто нет чего поважнее. — Ладно, как хочешь, — фыркнул Скара и согласился как-то слишком быстро... Всё для того, чтобы спросить самый волнующий его вопрос, уже тише и серьёзнее: — Ты точно уверен, что согласен? Он отвернулся, пряча лицо в тени, но Кадзуха всё равно увидел, как его пальцы слегка подрагивают. — Нет, ты подумай. Я серьёзно. Если ты откажешься, я не расстроюсь, чтоб ты знал, — Скара замолчал, его глаза странно блестели в полумраке. — Просто... я всё равно не могу дать тебе то, чем вы там, людишки, занимаетесь за закрытыми дверьми спальни. Но поиграть... хм... это было бы интересно. Кадзуха медленно улыбнулся и без слов опустился головой ему на колени. Нос самурая уткнулся в тонкую ткань тёмных шорт, вдыхая знакомый запах — казалось, он пах лотосом и ещё чем-то пряным таким, экзотическим... — Ты говоришь так, как будто это что-то ужасное, — голос прозвучал приглушённо, губы, растянутые в блаженной улыбке, почти касались бедра Скары сквозь ткань. Он почувствовал, как мышцы под его щекой напряглись. — А не игра в питомца и хозяина. Ну что может пойти не так, "хозяин", мм? Это даже звучит мило, хе-хе... — Просто помни стоп-слово, Каэдехара, — хищно отозвался странник, с предвкушением сжимая в руках поводок. — Я предупреждаю в последний раз. Кадзуха даже не подозревал, что Скара может смеяться так — звонко, срывающимся на хрип смехом, в котором искрилось настоящее, неконтролируемое наслаждение. Этот звук обжигал сильнее любого прикосновения, заставляя сердце биться чаще от странной смеси стыда и возбуждения, граничащего с обожанием. — Тебе это нравится, не так ли? — голос странника прозвучал низко, почти вкрадчиво, но в его словах таилась острая, отточенная жестокость. Уголки его губ дрогнули в лёгкой усмешке, когда пальцы сжали поводок чуть сильнее, заставляя Кадзуху дёрнуться, пытаясь удержать равновесие в его провокационной позе. Кожа под грубым материалом вспыхнула жгучим следом, а в глазах самурая мелькнуло что-то неуловимое. — Нравится быть питомцем у меня на побегушках? Ну же. Полай, пёсик, — он наклонился ближе, дыхание горячее, чем пустынный ветер, обожгло щеку Кадзухи. Глаза Скары, яркие и безжалостные, пылали садизмом, в котором тонули все попытки самурая сохранить достоинство. — Я жду, щенок. Гав-гав? Ну? Кадзуха замер. Его алые глаза расширились от шока, отражая целую бурю противоречивых эмоций. Но Скара, хищно наблюдая за внутренней борьбой самурая, лишь приподнял бровь, ожидая. В его взгляде читалось: «Это только начало, а ты уже сдаёшься?». И Кадзуха… подчинился. Тихий, сдавленный звук сорвался с его губ, и Скара радостно улыбнулся. — Не слышу, пёсик, — голос его прозвучал чересчур весело и опасно. Пальцы играючи перебирали чёрный поводок, будто от скуки. — Громче! Внезапный рык разорвал воздух, и в тот же миг Кадзуха ощутил, как подошва Скары вжимается ему в пах. Не резко, а с медленной, неумолимой силой. Боль вспыхнула не сразу: сначала было лишь тепло, почти ласковое давление, а потом — пронзительный ток, заставивший его тело сжаться, как лепесток лотоса под каблуком. — Ск-скара... — голос сорвался в хрип, губы дрогнули, но звук так и застрял в горле, горячий и беспомощный. Колени подкосились, и он рухнул вниз, цепляясь пальцами за пол, но не для того, чтобы ухватиться. Ему хотелось просто чтобы ощутить что-то твёрдое, реальное, пока мир вокруг плыл в мареве боли и странного, щемящего удовольствия. — Я не давал тебе права говорить, тупое создание! — голос Скары прорвался сквозь зубы, как лезвие сквозь шёлк, резко, неожиданно, оставляя после себя лишь ледяную тишину. Его пальцы впились в поводок, и рывок был настолько стремительным, что Кадзуха даже не успел вдохнуть. Лишь издад прерывистый звук, такой глухой, будто воздух выбили ударом в солнечное сплетение. — Это раз... Во-вторых, я для тебя "хозяин". Уяснил? И тут же наказание: Скара опустил ступню ему между бёдер, вжимая сильнее с невыносимо медленным темпом. Сначала было просто давление, твёрдое, неумолимое. Потом – жар, растекающийся по всему телу, и боль, острая и сладкая одновременно. Кадзуха закусил губу до крови, но стон всё равно вырвался. Тихий, прерывистый и больше похожий на жалкий всхлип. Но самое ужасное... Самое ужасное — от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. Что тело отозвалось не только болью, но и чем-то тёплым, липким, стыдным. Желанием. Если бы он просто прижал его к себе без этих игр, а ласково, с нежностью... Если бы эти грубые пальцы вцепились не в поводок, а в волосы, если бы губы Скары прижались к его шее вместо этих жестоких слов... Кадзуха поднял на него взгляд. Жалобный, послушный, полный слёз и жаждущий любви. Но странник был не преклонен. Так что в ответ Кадзуха увидел ледяную, бездонную синеву глаз, в которой не было ни капли жалости. — Ты меня разочаровываешь, — каждое слово он выплюнул сквозь зубы с презрением, — Зачем мне жалкий щенок, не знающий ни одной команды? Ты просто бесполезен. Он резко отвернулся, волосы скользнули по плечам, как чёрная вода. Холодный, отстранённый... И тогда Кадзуха рухнул вперёд, прижавшись лбом к полу, в низком, унизительном поклоне. — Пожалуйста, Скара... — он тяжело выдохнул, прижимаясь лбом в пол в низком, почтительнейшем поклоне. — Дай мне ещё шанс... Я буду стараться... Он сжал зубы, пытаясь подавить предательский колючий всхлип, но тот всё равно вырвался – тонкий, жалкий, как звук, который издаёт брошенный щенок. Веки сомкнулись, но слёзы уже текли по щекам, оставляя на полу тёмные пятна. Как же стыдно... — Я же сказал, — голос Скары прозвучал ближе, тише, но от этого не менее властно. Кадзуха почувствовал, как тот опустился перед ним на корточки, как его дыхание коснулось уха: горячее, неровное... — Ты должен слушаться меня, что бы я тебе ни приказал. Это ясно? — Палец поддел его подбородок, заставив поднять голову. В глазах странника не было ни жалости, ни нежности. Только холодная, почти хищная сосредоточенность. — Или я слишком непонятно выражаюсь? Тот закивал с жадной надеждой, словно смертник, внезапно получивший шанс на искупление. Его пальцы судорожно сжали край одежды Скары как единственную точку опоры в этом унизительном сладострастном падении. Однако вдруг горькая мысль остро пронзила сознание. Кадзуха представлял близость иначе: шепот признаний в полумраке, переплетение пальцев, поцелуи, украденные у рассвета... Не это — не грубые прикосновения, оставляющие синяки, не поводок, впивающийся в шею, не презрительное "щенок", выжигающее душу... — Умоляй меня, — голос Скары, холодный и четкий, как удар клинка, вернул его в реальность. Кадзуха поднял глаза и увидел знакомое выражение – то самое, в котором презрение смешивалось с чем-то более темным, более опасным. — Тогда я, возможно, дам тебе последний шанс. Сердце бешено заколотилось. Кадзуха похолодел — он не узнавал возлюбленного в этом жестоком создании, наслаждающемся его унижением. И всё же... — Умоляй. Ну? Долго мне ждать? Скара закатил глаза с преувеличенным театральным вздохом, но в уголках его губ дрожал едва уловимый след возбуждения. Его босые ступни, обычно такие изящные и ухоженные, сейчас с жестокой нежностью впивались в пальцы рук Кадзухи. Не настолько, чтобы сломать, но достаточно, чтобы каждый нерв в теле самурая звенел от боли. Кадзуха замер, чувствуя, как под этой холодной кожей скрывается пульсирующее тепло. Он мог бы дёрнуться, но тогда Скара точно разозлится. А может... может, именно этого он и ждет? Чтобы было за что наказать? — Я... умоляю... Дрожащие слова вырвались шепотом, окрашенным слезами. Он чувствовал, как по щекам текут предательские капли, как дрожат губы, как пальцы Скары все сильнее впиваются в его кожу... — Умоляю тебя... — голос сорвался на надтреснутый полувздох. — Пожалуйста... я буду хо-хорошим... я буду хорошим питомцем... Последние слова почти потонули в рыдании. Он ненавидел себя за эту слабость, за это предательское желание угодить, за ту странную теплоту, что разливалась по животу при каждом жестоком слове "хозяина". — Неплохо, — мурлыкнул странник и в его голосе впервые прозвучали нотки удовлетворения. И с видом довольного ребёнка, доставшего конфету с самой высокой полки, он сел на край стола. На лице играла улыбка. — Ну что, щеночек, полаешь? — смеющийся голос Скары звенел, как разбитый хрусталь. Острый, насмешливый, но в глубине этих нот таилось что-то жадное. Его пальцы дернули поводок резко, почти жестоко, заставляя кожу под ошейником вспыхнуть жгучей полосой. Кадзуха вздрогнул. Губы его дрожали, а в горле стоял ком, перекрывающий дыхание. — Г-гав... — звук вырвался против воли. Такой тонкий, сдавленный, больше похожий на стон... Он тут же впился зубами в нижнюю губу, чувствуя, как по щекам растекается предательский жар. Боги, как же унизительно... — Громче, — голос Скары звенел, как надтреснутый колокольчик, наполненный ядовитым восторгом. Его пальцы нервно перебирали поводок, а губы растянулись в оскалистой ухмылке. — Громче, я сказал! — Гав! — вырвалось у него, звонко и отчаянно, будто последний крик перед падением в пропасть. Затем уже громче, уже отчаяннее, с той самой дрожью в голосе, которую так обожал Скара: — Гав! Гав! «Когда же это закончится...» — пронеслось в голове, но мысль тут же разбилась о внезапное прикосновение. Пальцы Скары, ещё секунду назад такие жестокие, теперь нежно вплелись в его волосы, ласково перебирая пряди. — Хороший мальчик, — вкрадчиво прошептал он, и в его голосе внезапно появились нотки чего-то теплого, почти нежного. Но иллюзия милосердия длилась недолго. В следующее мгновение его рука сжалась в кулаке, резко откинув голову Кадзухи назад. Синие глаза, холодные как лед, сверкнули в полумраке: — Продолжай в том же духе и, возможно, я пощажу тебя. Кадзуха ощутил, как горячая волна стыда и возбуждения накрывает его с головой. Его тело предательски отзывалось на каждое прикосновение, даже самое жесткое, даже самое унизительное... Долгожданная нежность стала для него глотком чистой воды в пустыне — мимолетное, но такое сладкое облегчение, от которого всё внутри сжалось в сладостном предвкушении. Как жаль, что это было ненадолго. — Давай, покажи, как ты любишь своего хозяина, — голос Скары тёк, как горячий мёд, обволакивая и парализуя. Он откинулся назад, и его бледные, почти фарфоровые ноги протянулись Кадзухе с царственной снисходительностью. А тот не заставил себя ждать — его губы дрожали, когда он прижался влажной от слёз щекой к холодной коже. — Д-да... — прошептал он, и в этом сдавленном звуке была вся его преданность, вся боль, вся любовь. — Ска-скара... — он ноюще хныкнул, осмелившись спросить: — Тебе не кажется, что это уже слиш- — Молчать! — он яростно рявкнул. Лицо исказилось в гримасе, где отвращение смешалось с чем-то более тёмным и более голодным. — Не смей портить мне удовольствие, жалкий питомец. Его ступни покоились на плечах Кадзухи. И, как ни странно, это была одна из тех выходок, что не пугали самурая, а даже нравились. Он лишь сглотнул, жалобно глядя снизу вверх на своего господина, и смирился. Зачем сопротивляться? Раз это бесполезно, то и молить о пощаде смысла нет. Скара долго всматривался в него сверху, взгляд скользил по дрожащим, отчаявшимся ресницам, по сжатым губам. Взгляд странника снисходительный, почти ленивый. Кончики пальцев ног вальяжно перебирали по напряжённым мышцам плеч, лёгкий массаж, почти ласковый. И от этого было ещё страннее. После всего, что случилось до этого это не более чем насмешка. Но глаза странника оставались равнодушно-задумчивыми, будто он разгадывал какую-то скучную загадку... А Кадзухе было не до загадок. Он судорожно всхлипывал, тело мелко дрожало, взгляд — пустой, разбитый — увязал где-то в полу. Инстинктивно пытался вжаться в себя, сжаться, защититься. — Тц... Почему ты не сказал стоп-слово? Резкий рывок за поводок и Кадзуха чуть не задохнулся от удивления, когда его притянули вплотную, грудь к груди, дыхание к дыханию. Крепкие объятия сжали его, словно пытаясь склеить обратно. Самурай замер, не веря. Неужели спасение? — Ска-ара... Он уткнулся лицом в его плечо, дрожащие губы прижались к ткани. Скара фыркнул, закатил глаза, но рука всё же неловко похлопала по спине, будто не зная, как ещё успокоить. — Чёртовы архонты, почему ты ведёшь себя так, будто тебя только что изнасиловали человек десять? — прошипел он, но голос вдруг смягчился: — Если не справлялся, сказал бы стоп-слово. Что с тобой вообще не так? Ты любишь строить из себя жертву или что? — Н-нет... я просто... я не был к этому готов... Голос Кадзухи прерывался, когда его пальцы вцепились в ткань на спине Скары, цепкие, как когти испуганного котёнка. Теперь он дрожал уже не от страха, а от переполнявшего его странного счастья, от этого внезапного тепла, в котором так легко было раствориться... Скара закатил глаза, но его рука, тяжёлая и тёплая, продолжала медленно гладить спутанные пряди светлых волос. — Я бы не остановился, — пробормотал он, и в голосе его сквозило раздражение, но пальцы двигались с неожиданной нежностью. — Но ты... ты настоящий идиот. Что, мне нужно было задушить тебя по-настоящему? Прибить? Чтобы ты наконец вспомнил про стоп-слово? — Но ты выглядел таким... счастливым, — Кадзуха прижался щекой к его плечу, и его улыбка стала видна даже в голосе. Ответом было лишь неодобрительное цоканье языком. Пальцы странника замедлили движение, запутываясь в шелковистых прядях, и Кадзуха невольно прикрыл глаза, будто котёнок на солнышке. Всё плохое моментально забылось, и осталось только это тёплое, убаюкивающее прикосновение. — В следующий раз просто гладь меня, — прошептал он, чуть отстраняясь, чтобы встретиться со Скарой взглядом. В его глазах снова светилась ясная беззаботность. — Скажи... у тебя когда-нибудь был питомец? — Нет, — Скара сморщился, и по его лицу пробежала тень смущения. — Но у меня когда-то были... подчинённые. О той части, что в злости Скарамучча с удовольствием ломал фатуйцев, наблюдая с животным любопытством, какими безобразными становятся их личности... он промолчал. Да, он опытный садист. Поэтому всё происходящее до этого было для него не более, чем игрой. — Это не одно и то же, – Кадзуха мягко посмеялся. — Может, поиграем наоборот? Я буду твоим хозяином, а ты моим котёночком. Буду тебя гладить и любить... Как тебе идея? — Мне прошлая игра нравилась больше, — пробормотал Скара, уголки губ предательски подрагивали. Он отвернулся, чтобы скрыть зарождающуюся ухмылку. — Это было... приятно. — У меня руки до сих пор болят! — его уши покраснели, когда он нервно провёл языком по нижней губе. Голос сорвался в фальцет, но он быстро взял себя в руки: — И вообще-то не только руки... Но если тебе это понравилось, то я не против. Мне не привыкать. Глядя на то, как спокойно Кадзуха пожал плечами, Скара прикусил щёку, вспоминая, как под его ступнёй тело самурая внезапно напряглось совсем не от боли. Он прекрасно понял тогда этот непроизвольный отклик, но решил сделать вид, что не заметил — пусть Кадзуха сам разберётся со своими чувствами. — Только в следующий раз не забывай про стоп-слово, — он щёлкнул пальцами перед самым носом Кадзухи, растягивая губы в самодовольной гримасе. — Каэ-де-ха-ра. — Не забуду. Словно щенок, выпрашивающий ласку, Кадзуха втиснулся в пространство между его коленями. Скара снисходительно обвил его шею руками, подняв бровь в немом вопросе, мол: «Ну чего тебе ещё?». Его пальцы лениво перебирали распущенные пряди у виска. — А теперь ты меня погладишь? — Кадзуха буквально светился, и будь у него хвост, он бы стучал им по полу в нетерпении. Скара издал недовольный звук, но всё же потянул его за поводок на себя. Их губы встретились в поцелуе, который начался как лёгкий и почти равнодушный, но быстро превратился во что-то более глубокое. Не отрываясь от губ любимого, Кадзуха улыбнулся, обнимая любимого за талию. Чёрт возьми... Похоже этому идиоту больше всего нравилось именно это — моменты после, когда Скара, удовлетворенный пытками, наконец становился нежен. — И да, Каэдехара, — Скара отстранился, щёлкнув его по лбу, — Включи мозг и придумай новое стоп-слово. Ясно тебе?