Вина

      Неистовое морозное дыхание щипало открытые участки тела. Всюду, куда ни падал взгляд, вырастали ледяные шипы. Почва промёрзла так, что равновесие с трудом удавалось удерживать, а ведь речь шла о Куай Ляне, самом способном в клане Лин Куэй… После его брата, Би Хана. Давно уже не ступавшего по миру живых, однако нависшего тенью над новым Саб-Зиро. У того бы наверняка получилось совладать со снежной бурей. И сохранить клан Лин Куэй. Куай Лян не сомневался, что Би Хан восстал из мёртвых, чтобы заставить его заплатить за содеянное. Ведь тот всегда ценил силу и презирал слабость. А слабость Куай Ляна обернулась катастрофическими последствиями… Впрочем считал так он сам. Гибель клана Лин Куэй легла тяжким грузом на его плечи, и ни дня для него не проходило без сожалений об этом. Би Хана же она могла не волновать вовсе. Но вот слабость собственного младшего брата в представлении того точно была достаточным поводом для нападения с целью убить. Потому что в клане Лин Куэй состояли только сильные. Потому что иных отсеивал лично Би Хан. Потому что никого из них нигде больше не видели.       Проще было принять бой. Остановиться и всем телом развернуться к Би Хану, а там уже покориться своей судьбе — не важно, победителя или проигравшего. Но Куай Лян пообещал себе, что больше никогда не станет использовать криомантию, что отныне не ввяжется ни в одну драку. Даже нашёл лучшего кандидата, чтобы понести ответственность в случае нарушения того. Так что бежал, не оглядываясь. А может, этим обещанием он оправдывал свой страх. Такой низменный, толкающий на всё ради сохранения жизни. И такой знакомый. Ведь именно этот страх владел Куай Ляном, когда он призывал снежную бурю, с которой был не способен совладать.       Впрочем какая бы причина ни заставляла его бежать от Би Хана, тот всё равно от него не отставал. Пусть даже шёл размеренно, будто не стремился догонять. Будто ждал ошибки. И Куай Лян её совершил — не заметил выступа и потерял равновесие. Произойди такое на сухой почве, он бы, приложив усилия, выровнялся. Но наледь не прощала ни малейшей ошибки. Куай Лян упал, упустив возможность сбежать. Всё, что ему оставалось, — выставить вперёд руку и молить:       — Нет, брат! Нет!       Что происходило дальше, Куай Лян не знал. Кошмар на этом моменте обычно обрывался. Получалось, он всё-таки убегал — в реальность. Где его ждали обычные для любого фермера хлопоты, которые хоть немного помогали отвлечься. Но каждую ночь кошмар повторялся. Казалось бы, можно было уже и привыкнуть к такому, вот только во сне Куай Лян проходил через всё это, будто в первый раз. Так же не понимал, как возродился его брат. Так же думал, что это всё плата за содеянное, а потом решал, что Би Хан просто избавляется от проявившего слабость, как тот поступал и раньше, будучи главой Лин Куэй. Так же не догадывался о выступе впереди. После каждой такой ночи Куай Ляну всё меньше хотелось спать. И по прошествии двадцати лет стало только хуже. Зато за это время накопились способы, помогающие заснуть. Действеннее было спать через ночь — правда, с возрастом последствия такого выбора усугублялись. Всё чаще приходилось прибегать к сонному эликсиру. Пожалуй, Куай Лян использовал тот уже постоянно, пусть даже из-за привыкания эффект появлялся далеко не сразу. Но а полезнее всего сказывались упражнения, призванные истощить оставшиеся после дневных хлопот силы. Отжимания, стойка в упоре лёжа, скручивания — всё шло в ход. Первое время, когда уход за живностью и работа в поле были ещё в новинку, упражнения достаточно утомляли уже через пятнадцать минут. Потом, когда это вошло в привычку, — требовался час на достижение того же результата. Сейчас в силу возраста, чтобы утомиться, снова стало нужно меньше времени. А иногда для обеспечения сна хватало и одного сонного эликсира. Впрочем ни один способ, помогающий заснуть, не решал проблему. Кошмар так и не собирался покидать Куай Ляна.       Но эта проблема существовала только ночью. Точнее, Куай Лян не позволял ей отнять у него день: действовал шаг за шагом, сосредотачивая всё своё внимание на хлопотах и отсекая любые лезущие в голову мысли. И лишь потому не сходил с ума. Стоило поблагодарить Ло Цзяня за такой совет, да всё возможности подходящей не представлялось.       Хотя день, когда тот не иначе как вернул его к жизни, Куай Лян бережно хранил, а если вдруг мысли не получалось отсекать, и намеренно воскрешал в памяти.       Тогда он был не в себе. Блуждал по миру без цели, ел и пил, будто через силу, не произносил ни слова, как если бы это было бессмысленно. Ему ни на чём не удавалось сосредоточиться, да и ничего не хотелось видеть. Потому что для него жизнь закончилась там — в городе, полном ревенантов, где во льдах обрели покой представители клана Лин Куэй. А ещё мирные жители… Куай Лян считал, что сам факт его существования противоречит земным законам. Потому всё происходящее с ним не казалось ему реальным. И он настолько отринул в себе жизнь, что перестал ощущать собственное тело. Так и столкнулся с Ло Цзянем. В прямом смысле…       Наверное, тот поначалу посчитал столкновение намеренным и высказался на этот счёт. Но Куай Лян ничего не услышал. А вот следующие слова вернули ему ощущение реальности, хотя и сильно ранили:       — Ты в порядке?       Первой Куай Лян ощутил боль. Физическую. Мышцы лица, отвыкшие сокращаться, рвались от той гримасы, что пыталась вырисоваться. Наружу лезли скорбь и ярость на себя, но их давило бессилие. Да, боль была физической, только вырастала она из психологической. Второй Куай Лян ощутил поддержку. Тоже физическую. Ладони Ло Цзяня лежали на его плечах, и казалось только поэтому он до сих пор держался на ногах. Вероятно, всё снова имело психологическое основание, поскольку тот — и за счёт возраста, и за счёт деятельности — был слабее Куай Ляна. Зато имел взгляд, полный искреннего сочувствия и, возможно даже, понимания. Хотя казалось, ничего общего у них не могло быть. Они ведь происходили из совершенно разных миров.       — Ну-ну, не буйствуй, — поспешил успокоить Ло Цзянь, видимо, посчитав гримасу скорее яростной. — В таких случаях помогает выговориться. Поверь моему опыту, — сняв ладони с плеч Куай Ляна, тот сделал пару шагов, а потом и вовсе призывно помахал рукой: — Пойдём. Пойдём со мной. Я тебя выслушаю.       И Куай Лян пошёл. Не полностью отдавая себе в том отчёта и уж точно не понимая, для чего он это делает. Его будто тянула неведомая сила, которой у него не вышло бы сопротивляться и спустя сотню лет. Сейчас вспоминая об этом, Куай Лян думал, что ему очень повезло избежать встречи с мошенником. Если неравнодушный незнакомец убедил его следовать за собой, то страшно было даже представить, какие верёвки из него получилось бы свить человеку с недобрыми намерениями.       Но Ло Цзянь искренне хотел помочь. Не без причины, впрочем настолько же невинной, насколько и болезненной.       — Я же не просто так знаю, что выговариваться нужно, — говорил тот, пока ставил чайник. — Сам с десяток лет назад враз остался без жены и сына. Если бы кто-то один ещё, а тут двое… Жена болезненная была, может, и к добру это. Кто знает, сколь бы ещё бедная промучилась? А сын здоров был. Плотником работал. Да проглядел в горе малость, завалило его…       Спустя какое-то время после их встречи — может, и целый год прошёл — Куай Лян осознал эту причину полностью. Ло Цзянь увидел в нём погибшего сына, потому и приложил все усилия для его спасения. Но каждый раз ловя себя на этой мысли, он качал головой. Что ему, если даже тот действительно окунулся в собственный болезненный опыт и, не желая проживать все страдания ещё раз, поступал так, как мог бы поступить в отношении своего, к несчастью, погибшего сына? Подобное никак не умаляло вклад Ло Цзяня. Не важным было даже то, что в связи с осознанием этого Куай Лян испытал смешанные чувства.       — Держи, — Ло Цзянь протянул кружку, от которой исходил пар. — Тут чай. Не самый лучший, но и не дрянной, — на лице того расплылась ностальгическая улыбка, впрочем вскоре её сменила мрачная задумчивость. — Плох я был, конечно… — последовала всё-таки кульминация. — Чуть не похоронил себя на дне кружки. Ты-то, я вижу, таким не страдаешь, к счастью. Да-к вот… спасла меня Рейна, жена трактирщика. Всё причитала, что лучше б мне не затыкать рот себе пивом. И в какой-то день я так разозлился, что выплеснул своё горе на неё. Кричал вроде: «Ничто не вернёт мне жену и сына! Зачем тут лезешь со своими советами, несмышлёная ты девчонка?» А там и не заметил, как реветь начал. Потом до вечера вспоминал, какой славной была жизнь, покуда жили мои жена и сын. Она же внимательно слушала. Святая эта Рейна…       Ло Цзянь вдруг, опустив взгляд в кружку, умолк. Сидел так с минуту, никем не тревожимый — Куай Лян не имел цели вырвать того из мыслей, — но отчего-то дёрнулся, словно обнаружил себя под водой и попытался вынырнуть на поверхность. Видимо, это действие увенчалось успехом, поскольку Ло Цзянь, несколько раз моргнув, поднёс кружку ко рту, чем наконец и поставил точку в своём рассказе. Правила приличия требовали хоть как-то теперь отреагировать.       — И вам стало легче? — спросил Куай Лян. Никак не из надежды, что его боль хоть сколько-то утихнет, но из вежливости.       — Да, — без всякой хитрости ответил Ло Цзянь. — И тебе тоже станет легче.       Тогда Куай Лян усмехнулся. Будь у него больше жизненных сил — вовсе бы рассмеялся. Вопреки боли. Вопреки правилам приличия. Вопреки даже хмурому взгляду Ло Цзяня, которого ему ни в коей мере не хотелось обидеть. Но он не видел себя живым, а потому не имел таких сил.       — Я погубил клан, — признался Куай Лян, обосновывая своё проскользнувшее через ухмылку недоверие. — Повёл на бойню из глупой гордости. К тому же… — дыхание его стало ледяным, а кружка, которую он держал в руках, мгновенно охладилась. — Не совладал со своей силой. По большей части я стал причиной гибели каждого, кто мне был дорог, — в ужасе уставившись на остывший чай, закончил он.       В других обстоятельствах Куай Лян, конечно, говорил бы с осторожностью. Но он был не в себе. И испытал бы извращённое удовольствие, если бы его обвинили. Только этого не сделали.       — Страшная у тебя, выходит, сила… — с сочувствием проговорил Ло Цзянь. Перед тем же, как продолжить, сделал глоток: — Но сейчас важнее то, что ты осознаёшь её последствия. Я вижу, как тебе больно. Стало быть, не входило в твои планы убивать. Это значит куда больше, чем то, что ты сделал.       — Я в это не верю — отрезал Куай Лян. — Столько людей погибло… Какие могут быть мне оправдания? — из вежливости он наконец отпил чаю, что оказался безумно горьким и до боли в горле холодным. А может, такой была лишь его вина за содеянное. — Нет. Это я должен быть тысячу раз мёртв, а не они, — жестокую черту подвёл будто чужой голос. Бескомпромиссный, властный, высокомерный. Как будто это говорил уже Би Хан. — Мне больше нет места среди живых.       — Что ты такое говоришь? — голос Ло Цзяня сорвался на визг.       Пожалуй, именно поэтому Куай Лян позднее и понял, что тот увидел в нём своего погибшего сына. Но тогда он не придал такому неожиданному всплеску эмоций особого значения.       — Ты ещё молод, — уже спокойнее продолжил Ло Цзянь. — Что там твои сорок — да даже если и сорок пять — лет против моих шестидесяти четырёх? Я к жизни смог воротиться, а тебя был старше. Значит, ты тоже это можешь.       — Мне не нужна жизнь, — покачал головой Куай Лян.       — Но она у тебя есть, — стоял на своём Ло Цзянь. — Стало быть, ты должен жить. Это трудно… — поспешно согласился тот. — И понять, зачем оно нужно, тоже тяжело. Но послушай меня. Мы в силах сами определять свою жизнь — стоит только навстречу ей пойти. Конечно, она прежней уже не станет, нет. Но в ней найдутся простые вещи, будь то чай или разговор. И их будет много. На них и должно сосредотачиваться, а там и смысл никакой уже не надобен, — вывод сопровождался уверенным кивком. — Да, жить нужно ради самой жизни.       Нечто в этих словах затронуло сердце Куай Ляна. Он всё ещё считал, что должен быть мёртв, только теперь примирился с фактом своего существования. И ему, как и обещал Ло Цзянь, стало легче. По крайней мере, выносимо. Жизнь теперь предстала перед ним преодолимой трудностью. Куай Ляну оставалось только переживать день за днём. До самой смерти. Ничего более. С этим он мог справиться. По щеке Куай Ляна скатилась одинокая слеза. Лёд дал трещину, пустив наружу сокрытую под своей толщей боль. Но вдруг щеку обожгло холодом. Так напомнили о себе последствия, с которыми было опасно не считаться.       — Я не могу жить среди людей. Если мне снова не удастся совладать со своей силой, погибнут все, — обеспокоился Куай Лян.       — Разумно, — поддержал Ло Цзянь. — Я помогу тебе достать материалы для строительства дома. Но ты пообещай мне, что навещать меня будешь, — взамен потребовал тот. — Желательно почаще. А заблудишься, имя моё назови любому — сразу дом этот покажут.       — Спасибо вам. Но я ведь даже имени вашего не знаю.       Осознав, что так и не представился, Ло Цзянь рассмеялся. Надрывно, хрипло, будто умирающий. И всё же нашёл в себе силы успокоиться и представиться:       — Ло Цзянь я. Видишь, какой старый стал — совсем позабыл имя и своё назвать, и твоё спросить. Тебя-то, молодой человек, как величать?       — Куай Лян.       — Что ж, Куай. Я, конечно, не плотник… — при этих словах лицо Ло Цзяня потеряло краски, будто из того вытянули часть отмеренного жизнью срока. — Но кое-что смыслю. Давай-ка за работу. Начнём с выбора материалов…       Попытки вежливо отказаться от помощи успехом не увенчались. Против упорства Ло Цзяня у Куай Ляна не имелось средств, и он смирился. Лишь ещё раз попытался отказаться, когда тот настаивал на своей помощи в строительстве, но и тут уступил, удовлетворившись одним обещанием не раскрывать никому положение дома. Будущее показало, что Ло Цзянь честно держал слово. Даже не рисковал его сам навещать, чтобы случайно не стать провожатым для кого-то из поселения. Особенно, это касалось Рейны, которая, лишившись мужа, остановила свой практичный взгляд на Куай Ляне. И которая, несмотря на понимание во многих других вопросах, не желала смиряться с тем, что ему нужен покой. Её целеустремлённость лишь немногим уступала упорству Ло Цзяня, но к счастью, этого было достаточно. Потому гости за двадцать лет так и не почтили своим присутствием Куай Ляна, что немало его радовало.       «Вот и одна из тех самых простых вещей», — подумал он, улыбнувшись одними краешками губ.       Благодаря Ло Цзяню ему удалось вернуться к жизни. Пустой, одинокой и трудной, но всё-таки выносимой. Она действительна не была прежней, даже разительно от неё отличалась, только это и казалось правильным. Омрачал её один лишь кошмар, поднимающий с глубин на поверхность нескончаемое чувство вины. Впрочем сейчас Куай Лян не допускал мысли о том. Ночные проблемы должны были существовать исключительно ночью. День же служил новой жизни.       Сегодняшний ничем не отличался от многих предыдущих в течение двадцати лет. Ранний подъём, скупой завтрак, уход за живностью, работа в поле — такая обыденность стала уже почти родной. Не беспокоясь ни о чём, Куай Лян нагрузил телегу и отправился в поселение. Если он и думал, то о погоде. В пустыне давно не поднималась песчаная буря. Впрочем ветер пока не свидетельствовал о нарастании той — напротив, так ласково гладил, что даже ящерицы, ночные создания, осмеливались показывать головы из своих убежищ. Одним словом, ничто не предвещало беды.       А она случилась…       Тишину нарушил рёв двигателя. Куай Лян обернулся, усомнившись в своём слухе, и через пару мгновений увидел силуэт машины. Настолько она отличалась от тех, какие ему раньше доводилось встречать — и какие теперь лежали поломанные по сторонам от его пути, — что он невольно засмотрелся. Облегчённый каркас и крупные колёса делали её идеальной для быстрого перемещения по бездорожью. Но когда Куай Лян это разглядел, можно было уже не надеяться скрыться. И всё-таки он попытался. Хлестнул поводьями осла, заставив того выложиться на полную. Если бы только на Куай Ляна не обратили внимания… Но его заприметили. А тягаться с машиной осёл — тем более, везущий гружёную телегу — не мог. После короткой борьбы путь оказался перерезан.       Вид вышедшей из машины троицы доверия не вызывал. И потому наглости каждого в ней Куай Лян удивился не особо. Он знал, что такие люди могут убить без всякой причины, но всё равно не собирался им рассказывать ни о своём доме, ни о поселении. Как не собирался и ввязываться в драку… Куай Лян держался за своё обещание: стерпел, когда его швырнули на землю, выдержал пинок в живот, перенёс тот, что пришёлся в челюсть. Чуть не сорвался он, лишь когда, по всей видимости, предводитель этой троицы сказал:       — Какой же мужчина не даёт отпор?       И знал почему — в нём зашевелилась гордость. Давно забытая, изъеденная чувством вины, отринутая, она осталась жива и лишь ждала момента, чтобы высунуть своё изуродованное лицо. Только невообразимым усилием воли Куай Лян смог затолкнуть её обратно вглубь себя.       А потом чуть не похолодел от гнева. Он был готов к потере части своего урожая — да даже посчитал бы странным, если бы у него ничего не взяли, — но не к акту бессмысленного вандализма. Иначе назвать то, что двое из троицы перевернули его телегу, не выходило. Ледяное облачко вылетело изо рта Куай Ляна, напоминая о возможных последствиях. И он тут же сковал свою криомантию, такую нестабильную и опасную последние двадцать лет.       Наконец троица уехала. Поднявшись с колен, Куай Лян направился к телеге. О том, чтобы продолжать путь в поселение, не могло быть и речи. Но убраться он всё равно был должен. Шаг за шагом, отсекая любые лезущие в голову мысли. Больше всего Куай Лян опасался, что позволит себе задуматься и криомантия обретёт над ним власть, а он в беспамятстве станет убивать всех, кто попадётся на его пути. Вероятность дойти до поселения была, конечно, мала, но не нулевой. Потому сосредоточиться на такой хлопоте, как уборка, ему сейчас казалось в тысячу раз более важным, чем когда бы то ещё.       Однако полностью отсечь мысли не получилось. И даже по возвращении домой Куай Лян продолжал ощущать, что руки его холоднее обычного.       «Надеюсь, эта троица потеряется в пустыне», — позволил себе короткую мысль он.       А дальше стал готовиться ко сну. На этот раз хлопоты завладели всем вниманием Куай Ляна, и разум его очистился. Неприятная встреча, помешавшая добраться до поселения, отошла далеко на задний план, будто и не сегодня произошла. Руки Куай Ляна наконец отпустил холод.       Только это отнюдь не означало, что и кошмар уступит ночь. Нет, тот не упускал ни единой возможности обрести власть и, конечно, в точности повторился. Даже зашёл чуть дальше — Куай Лян проснулся за мгновение до собственной смерти. Ещё секунду перед его глазами висели осколки льда. В следующую он сосредоточился на дневных хлопотах. Подъём был таким же ранним, завтрак — скупым, а уход за живностью и работа в поле — монотонными. Так кошмар не распространил своё влияние на день. Пусть даже для сдерживания того потребовалось больше усилий, чем обычно, это была однозначная победа.       И сегодня Куай Лян нагрузил телегу и отправился в поселение — только теперь понадеявшись, что ничто не помешает ему достигнуть пункта назначения.       Так оно и случилось. Но кто же знал, что помеха встретится в самом поселении?       Когда Ло Цзянь выразил беспокойство из-за его вчерашнего отсутствия, Куай Лян ушёл от ответа. Хотя, вспомнив о троице, ощутил, как холод поднимается по трахее. Ещё немного и тот бы вырвался ледяным облачком изо рта. К счастью, Ло Цзянь решил не требовать объяснений, а перевести разговор в шутку, которая наверняка заставила бы Рейну краснеть. Не сдержав усмешку, Куай Лян мысленно попросил прощения у этой святой женщины. Она сейчас, вероятно, выслушивала очередного выпивоху и даже не догадывалась, что где-то на торговой улице вспоминают её не лучшую сторону.       Впоследствии Куай Лян думал, что был бы не против просить у Рейны прощения в действительности. По крайней мере, это казалось ему куда лучше, чем произошедшее на самом деле.       Впрочем поначалу помеха только раздражала его своей наглостью и настойчивостью.       — Эй, старик… — окликнул совсем ещё юноша. И несмотря на то, что на торговой улице было достаточно людей, к кому могли обратиться таким образом — если, конечно, совесть дозволяла грубость, — Куай Лян понял, что не повезло именно ему. Шаги становились всё ближе. — Отличный урожай! Я побывал во многих поселениях, но ни в одном не видел такого изобилия…       «Несомненно, отличный. Очень жаль, что он, судя по всему, интересует тебя в последнюю очередь».       Мысль, что юноша может оказаться вором, была отброшена Куай Ляном почти сразу. Всё из-за взгляда, в котором горел огонёк азарта, так свойственный охотникам за воинской славой. Нет, он не волновался, что часть его урожая может пропасть. Зато был обеспокоен вниманием к себе. И может, самую малость тем смущён — с возрастом вероятность вызвать у кого-то жгучий интерес закономерно снижалась. А тут вниманием одаривал юноша, впитавший в себя любовь солнца. Смуглая кожа, чёрные, как смоль, волосы и ореховые глаза — всё во внешности того словно лучилось теплом. Поседевший Куай Лян, теперь уж всем своим видом источающий холод, ощущал трепет от такого контраста. А может, имелась и другая причина, объясняющая этот трепет. Но ему самому сейчас было не до той. Он напряжённо ждал, когда же юноша прямо скажет, чего хочет.       — Должно быть, понадобилось много воды. Или же… — тот выдержал паузу, как это делает пантера перед прыжком на свою жертву. — В клане Лин Куэй учат не только драться, а? — и наконец перешёл к делу.       «Этого ещё не хватало», — подумал Куай Лян.       Подобному он нисколько не удивился, потому и в лице не переменился. Только ещё больше сосредоточился на ящиках — надеялся, что юноша потеряет к нему интерес и переключит своё внимание на что-нибудь другое. Но оставлять его в покое тот явно не собирался. Если Рейна отличалась целеустремлённостью, а Ло Цзянь добивался многого упорством, то этот юноша мог дать им обоим фору, чтобы потом сокрушить одним ударом упрямства. Куай Лян вдруг ощутил себя осаждаемой крепостью, и его смущение почти перешло в стыд. К счастью, он никогда не краснел.       Появление Ло Цзяня немного приободрило его и сбило с юноши спесь. Но последнее ему только показалось… На деле же тот сделал вид, что отступает. И рано Куай Лян расслабился — открывшись для удара исподтишка, он потерял возможность реагировать осознанно. Чем выдал себя. Не удивительно было, что юноша не преминул съязвить:       — Что, впервые о них слышишь?       «Чёрт бы побрал эти татуировки, — кинул мысленное проклятие Куай Лян. — И твои внимательные глаза!» — вдруг добавил он. Впрочем тут же осадил себя за такие мысли. Всё-таки тот факт, что юноша убедился в своём предположении, ничего не менял.       — Куай, хочешь, чтобы я… — говорить «вмешался» Ло Цзянь уже не стал. Понял, что помощь не требуется.       Уж в чём заключалась разница между упорством и упрямством, так это в понимании, когда чужие личные границы не стоит нарушать. У Ло Цзяня оно было, и тот ушёл, чтобы избежать соблазна вмешаться против воли Куай Ляна. Юноша же им не обладал и не пожелал отступать, даже столкнувшись с безразличием. Первый вызывал чувство благодарности — последний начинал всё больше раздражать. Но Куай Лян себе бы лгал, если б не признавал, что внимание ему ещё и льстило.       — Что тебе нужно? — спросил он, уступая упрямству юноши.       — Как что? Я, Кенши Такахаши, желаю стать величайшим воином в истории. Так что научи меня всем техникам, которые ты знаешь!       Столько гордости, почти укоренившейся в самоуверенности, и жажды славы Куай Лян не видел давно. С того дня, как от них отрёкся. Но горячие слова юноши вернули его в город, где всё некогда живое было разодрано в клочья или поглощено льдом. На одно мгновение. Только и этого оказалось достаточно, чтобы в лёгких поселился холод, а в сердце уверенность — никто не должен переживать такое. И пусть Куай Лян мало знал юношу, представившегося Кенши, он не желал, чтобы тот столкнулся с чем-то подобным.       Если бы только у него был дар убеждения, может… Но история никогда не писалась в сослагательных наклонениях. А упрямство Кенши не имело зазоров, через которые могли бы проникнуть отличные от жажды славы идеи. Тот пришёл к выводу, что дело в деньгах, даже не задавшись вопросом, почему стремящиеся доказать своё величие ничего не знают. И Куай Лян сдался. С болью на сердце, но прекратил попытки спасти Кенши от разрушительного влияния гордости. Вместо этого сосредоточился на мысли, как избавиться от раздражающего, но всё-таки лестного — хотя казалось бы, с чего вдруг? — внимания того.       Долго думать не пришлось. К сожалению… Если бы понадобилось только отказывать Кенши, он бы делал это хоть до бесконечности. Но помехой тот был далеко не сам по себе. Знакомая Куай Ляну со вчерашнего дня троица привела ещё одного человека. А Кенши встал напротив них. Гордый и уверенный в своих силах… Предчувствие беды тут же охватило Куай Ляна. Он хотел ошибаться, но отчего-то был уверен в исходе.       А потом услышал название Чёрный Дракон, и всё для него встало на свои места.       «Ему не стоит противостоять им, — беспокоился всё больше Куай Лян. — Это всё равно что улей ворошить — рано или поздно они задавят числом».       Пока он думал об этом, вмешался Ло Цзянь. Тот действовал не ради Кенши и, наверное даже, не ради поселения, пусть и говорил будто от имени всех жителей. Но ради спокойствия своей совести. Куай Лян не раз убеждался, что после смерти сына Ло Цзянь то и дело предпочитал действие бездействию. Пусть даже не всегда это было разумно. Вот и сейчас всё, что тот получил, — удар наотмашь…       Который только дал Кенши повод для начала боя.       — Чёрный Дракон — сборище жалких разбойников и трусов. Если хотите, чтобы я извинился, заставьте меня!       Одним лишь чудом Куай Лян успел закрыть того собой. Приходи Ло Цзянь в себя чуть дольше, и момент был бы упущен. Но тот отпустил сразу, как только почувствовал, что может держаться на ногах без поддержки. А Куай Лян не терял времени. Поэтому вмешался без какого-либо плана и без надежды на успех. Однако у него получилось добиться ещё одной уступки от «Чёрного Дракона». Последней.       — Мы уйдём, как только кто-то встанет на колени.       К сожалению, под «кем-то» подразумевался конкретный человек. Кенши, который уж точно не станет перед ними склоняться. Без особой надежды Куай Лян оглянулся назад. Как он и ожидал, взгляд того полыхал от предвкушения предстоящего боя и кидал искры презрения к своему противнику. Но ему захотелось попытаться. Пользуясь тем, что прямого указания на Кенши не было, Куай Лян склонился. И получил пинок в челюсть. Ощутив вкус крови во рту, он пожалел, что не стиснул зубы — щека оказалась прокусана. Впрочем тут же его обеспокоило другое. Изо рта, вслед за кровью, вылетело ледяное облачко. Теперь оно свидетельствовало о страхе, холодящем сердце. Куай Лян понял, что Кенши непременно начнёт бой, и чуть не потерял контроль над криомантией.       — Куай, давай я помогу, — предложил Ло Цзянь, пусть и уже подхватывал под руку. Старался проявить уважение к личным границам даже в такой ситуации, но поддавался своему упорству. И всё же Куай Лян был благодарен тому за помощь. Лишь бы представилась подходящая возможность…       Только все его мысли занял начавшийся бой. Ощущая, как по венам бежит холод, а мышцы сковывает лёд, он ждал исхода, в котором был уверен и в котором хотел ошибаться. Но Кенши пал. С каждым новым ударом по лицу того у Куай Ляна сжималось сердце. Ему слышался хруст костей черепа, чудилось, как слой за слоем уходят сначала кожа, потом мышцы, и он всё больше холодел от страха, будто травмы скажутся на возможности Кенши дышать и питаться. А когда увидел, что те незначительные, не сдержал облегчённого выдоха. Но радоваться было ещё рано.       Имелась ли хоть малая возможность, что Кенши отринет гордость и извинится? Как думал Куай Лян, нет. И его нисколько не удивило, что тот плюнул противнику в лицо. Он лишь ощутил пронзающую каждую мышцу боль, будто лёд в них разрастался причудливыми соцветиями. Ему хотелось вновь закрыть Кенши собой, а сдвинуться с места у него не получалось. Все секунды, когда над тем нависала отяжелевшая нога противника, Куай Лян чувствовал, что тоже умрёт.       Но ничего не случилось. Противник Кенши вдруг поменял своё решение, и нога того приняла обычный вид.       — Это будет ему уроком. Ни у кого нет и шанса против короля Кано и Чёрного Дракона. Готовьтесь, король прибудет в ближайшее время, и вы склонитесь перед ним. А если нет — с вами случится то, что произошло с этим глупцом.       После этого заявления боль в мышцах Куай Ляна стихла. Сам до конца того не осознавая, он испытал искреннюю радость от одного понимания, что Кенши будет жить.       Члены Чёрного Дракона удалились, и на Куай Ляна обрушилось новое чувство. Если уж в его голове женский голос продолжал скандировать имя «Тремор», то о чём в этот момент могли быть мысли Кенши? Только о реванше. Куай Лян знал, как трудно переносить чувство унижения, как от того хочется избавиться и быстро, и переполнялся понимающим сочувствием. Повинуясь порыву, он подался вперёд… Но одёрнул себя. Вмиг перед его глазами возник ночной кошмар, ударяя чувством вины за содеянное двадцать лет назад. И Куай Лян не посмел подойти.       «Разве могу я… — ощутил болезненный укол в сердце он. И разум услужливо помог найти ему другое объяснение: — Да он ни к кому сейчас не прислушается! Повезёт, смирится как-то с поражением и продолжит жить. Нет — умрёт. И никто на это не способен повлиять».       Знал бы тогда Куай Лян, чем обернётся его бездействие…       Но он вернулся к обычным для любого фермера хлопотам, остаток дня полностью на них сосредотачивался, а ночью вновь попал в плен своего кошмара. Где, уже испытывая за себя стыд, молил Би Хана остановиться. Ведь теперь в его памяти хранилось воспоминание о непреклонности Кенши перед лицом смерти. Именно этого ему не хватило в городе, полном ревенантов, двадцать лет назад. И именно этого у него не было сейчас.       Больше всего на свете Куай Лян винил себя за свой низменный страх. Страх, из-за которого он выжил тогда и продолжает жить теперь.       А Кенши, казалось, был напрочь того лишён. Значит… Обречён на смерть?