Ты дышишь, значит ещё можно жить

Ветер был мягкий, но холодный. Он катился по равнине, шуршал в сухой траве, приносил запах металла и старой земли, той самой, на которой теперь стоял камень. Стела. Высокая, строгая, из тёмного гранита. На ней выбиты даты. Стёртые дождями, отполированные ветром. И только у основания, где свежие цветы, всегда стояли новые буквы. Он сидел напротив, в коляске, молча. Тело почти не слушалось. Пальцы… ну, какие остались, лежали на подлокотнике. Колени прикрыты серым плащом. На щеках шрамы, тянущиеся к вискам. Глаз один затянул туман. Второй всё тот же. Серый. Пронзительный. Капитан Леви Аккерман. Один из немногих разведчиков, кто ещё дышал. В руках две красные розы. Почти черные. Он наклонился, положил их к стеле. Рядом уже лежали венки с белыми лентами, с гербами Марли, с надписями: «Павшим героям», «Воинам человечества». —Герои… —выдохнул он, почти беззвучно. –А по сути дети, которые так и не успели стать взрослыми. Сердце билось спокойно. Без горечи, без злости. Просто усталость и тишина. Он долго смотрел на камень. Он вспоминал их. Кого он хоронил сам, кого уже некому было оплакать. —Ну что, капитан, —сказал тихо. —Мы дожили. Хоть кто-то. Голос сорвался. Он прокашлялся, хрипло. —Земля цела. Парадиз жив. Люди живут за без титанов… если это можно назвать счастьем. Ветер усилился. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором мелькнули лица. Смех, крики, полёты, кровь. И кудрявая шевелюра, зелёные глаза, которые смотрели на него, как на живого, даже когда он сам считал себя тенью. Марлин. Он не видел её восемь лет. Ни писем, ни слухов, ничего. После гула, после конца, когда он остался здесь, на этой земле, всё остальное будто растворилось. Иногда, по ночам, он думал, где она. Жива ли? Смеётся ли всё ещё так, как раньше? И не забыла ли его, упрямого солдата, который однажды поклялся, что вернётся… и не смог. Он сжал подлокотники. —Марлин… Прости, —сказал тихо. –Не смог. Иногда я ловлю себя на том, что твой голос всё ещё живёт где-то в моих мыслях, как эхо из прошлого. Восемь лет, Марлин. Восемь лет без тебя, без твоих упрямых взглядов, без твоих саркастичных замечаний, без этого твоего раздражающего смеха, который, к чёрту, я бы сейчас отдал всё, чтобы услышать. Я не вернулся. Не потому что не хотел. А потому что не смог. После Гула земля опустела. Не из-за того, что миллионы исчезли, а потому что я остался. Смешно, да? Капитан Леви, тот, кто пережил всех. Но ведь кто-то должен был остаться, чтобы помнить. Чтобы не дать этому миру забыть, что мы натворили. Эрен… Я растил его со щенячества. А он просто перегрыз горло всему человечеству. И я позволил. Я был рядом, когда он перешёл грань, но… не остановил. Хреново, что слишком хорошо понимаю его. Мы все стали чудовищами, Марлин. Я не смог вернуться, потому что Парадиз… он больше не дом. Он стал музеем наших ошибок. Каждый камень там напоминает о том, сколько крови мы пролили ради того, чтобы снова оказаться в клетке, только побольше. А я... я больше не воин. Смешно, но жить после войны оказалось сложнее, чем воевать.… Ты ведь верила, что я вернусь. Но я не смог. Я не мог позволить себе, чтобы ты увидела меня таким. Сломанным. Без пальцев, без прежнего лица, без того, кем я был. Я стал напоминанием о войне, о боли, о том, что всё можно потерять. А ты заслуживаешь не память, а жизнь. Я говорил себе, что если не вернусь, тебе будет легче. Что ты забудешь, начнёшь сначала, может, встретишь кого-то. Но всякий раз, когда закрываю глаза, я вижу тебя, в том свете, когда солнце било сквозь окна дома, и ты смеялась.Ты держала кружку чая обеими руками и говорила: «Если выживем, я сварю тебе самый лучший чай на свете». Ты сварила. Только я не пришёл. Прости, Марлин. За то, что оставил тебя ждать. За то, что не смог быть тем, кого ты видела во мне. Я всё ещё помню запах твоих волос, вкус твоего упрямства, тепло твоих ладоней, когда ты вечно пыталась доказать, что во мне ещё осталось что-то человеческое. Может, осталась. Может, именно поэтому я всё ещё жив. Я не знаю, где ты сейчас. Но если вдруг когда-нибудь ветер принесёт тебе запах дождя и стальных клинков – это, наверное, я. Где-то рядом. Слишком поздно, чтобы вернуться, но никогда не поздно помнить. В ответ только ветер, шелестящий между именами. Леви часто приходил сюда и обращался к тем, кого уже нет рядом. Он выдохнул, откинулся на спинку коляски, закрыл глаза. Тишина. Только дыхание, и где-то вдали шум моря. Сзади раздались шаги. Мягкие, осторожные. Он медленно открыл глаза, повернул голову. И мир на миг перестал существовать. Сердце замерло и даже воздух в груди остановился. Там стояла женщина. С прямой осанкой. Когда-то резкие черты лица смягчились, как будто жизнь немного сточила углы, но не стерла сути — она всё ещё красива, только теперь в ней не дерзость, а глубина. Её волосы всё те же кудрявые, непослушные, но короче, до плеч. Кожа чуть загорелая, с тонкими морщинками вокруг глаз и у губ. Шрам у левой стороны губы, тонкий, почти изящный след, как воспоминание о старой битве. Он делает её улыбку немного перекошенной, но удивительно живой. Глаза те же зелёные, только теперь в них больше света. Она стала чуть худее, грациознее, движения мягкие, спокойные, но в них всё ещё читается военная выучка. Руки в лёгких шрамах, но ухоженные, она явно научилась беречь себя. Она стояла чуть в стороне, на фоне светлого неба. Белый сарафан с мелкими синими цветочками колыхался от ветра. На голове соломенная шляпа, с широкими полями и сиреневой лентой. –Капитан! –воскликнула она и широко улыбнулась, обнажая зубы. —Марлин… —выдохнул он, и сердце забились с бешеной силой, вот-вот сломает ребра. Она подошла ближе, остановилась напротив. —Ты, как всегда, сидишь один, —сказала тихо. —Даже спустя столько лет. Он усмехнулся. —Ты здесь... Она хмыкнула, села рядом, прямо на траву. Сняла шляпу, положила рядом. Молча посмотрела на стелу. —Я часто сюда прихожу, —сказала спустя минуту. —Но в этот раз уже не думала, что тебя встречу. —Я не надеялся, —ответил он. —Думал, ты… —замолчал. —Что я погибла? —Она усмехнулась. —Нет. Живучая, как сорняк. Он посмотрел на неё, долго, будто боялся, что это сон. —Нет... Нет. Не думал, что ты будешь здесь вообще... Ты… изменилась. —А ты нет, —ответила она. —Только глаза стали ещё усталей. Он отвёл взгляд. —Война делает с людьми странные вещи. Она кивнула. —Я знаю. Я ведь тоже видела. Тишина..Только ветер, шепот травы и далёкий крик птицы. —Леви, —сказала она вдруг. —Я ведь думала, что тебя нет, что ты погиб. Ты ведь обещал. Он не сразу понял. Потом вспомнил. Ключи. Квартиру. Тот день. Поцелуй. —Обещания опасная штука, —хрипло сказал он. —Особенно, если сдержать их невозможно. —А ты всё равно жив, —сказала она. —Значит, не всё потеряно. Он усмехнулся, посмотрел на небо. —Может быть. Только я больше не тот, кого ты ждала. Она протянула руку, коснулась его пальцев, тех, что остались. —А я не жду того. Я рада, что ты просто есть. Он молчал. Пальцы её были тёплые, кожа мягкая, пахла чем-то родным, будто весной. —Я скучал, —сказал он наконец. —Я знаю, —ответила она. —Я тоже. Ветер донёс запах моря. Солнце клонилось к горизонту. Они сидели рядом, молча, просто дыша одним воздухом. И впервые за много лет Леви почувствовал, что всё не зря. Что за всеми стенами, войнами, кровью — было что-то, ради чего стоило выжить. Он посмотрел на неё и в уголках его рта мелькнула тень улыбки. —Ну что, Марлин… —тихо сказал он. —Кажется, я всё-таки вернулся. Она посмотрела на него, с тем самым мягким смешком, что когда-то сводил его с ума. —С опозданием на восемь лет, капитан. —Хоть раз в жизни можно и опоздать, — ответил он. Они оба засмеялись, тихо, без надрыва. А потом просто сидели. Долго. Пока солнце не стало опускаться, оставив небо окрашенным в золотисто-красный. Ветер трепал траву, стелу, одежду. И где-то в этом звуке слышно будто шепот старых друзей: "Разведка… не умирает. Она просто возвращается домой." Марлин взяла шляпу и поднялась. –Пойдём, я живу неподалёку. Напою тебя чаем.

***

Её дом стоял на краю города, небольшой, но уютный. Когда Леви переступил порог, его будто ударило запахом, не резким, не приторным, а... домашним. Тёплый чай, дерево, немного лавра, чуть корицы. Он сидел в кресле и смотрел. Не на мебель, не на стены, на то, как всё вокруг дышит покоем. –Проходи... Или приезжай, –девушка ухмыльнулась. –В гостиную. Я заварю чай пока. Леви медленно осматривал комнату: она была маленькая. Никакой вычурности, простая жизнь, прожитая честно. У окна потертый, но ухоженный диван цвета выгоревшей оливы, с подушками разных размеров. На спинке плед, явно видавший бессонные ночи и тихие вечера с книгой в руках. На полу лежит круглый ковёр, мягкий, с орнаментом. В углу маленький камин, из которой пахнет сосновыми дровами и чем-то сладковатым, может, корицей или сушёными яблоками. На низком столике книги и маленькая ваза с засушенными полевыми цветами. На подоконнике глиняный горшок с лавром, а рядом свечи в старых бутылках, оплывшие, но всё ещё горящие вечерами. И в воздухе тишина. Та редкая, домашняя, где слышно, как капает вода в раковине, как трещит огонь, как шелестит ветер за ставнями. На стенах несколько рисунков и фотографии. Рисунки простые, углём и мелом. Один с пейзажем, другой — силуэт коня. Среди снимков знакомые лица: разведка, Эрвин, Ханджи. Фотография Лисы и Тома… Мужчина и женщина, просто было догадаться, кто это, Марлин была копией отца. Женщина с острыми чертами и в шапочке с крестом целителя. Эстер... И он сам, снятый где-то в лагере, с непокорной прядью и вечно хмурым взглядом. Он усмехнулся. —Откуда у тебя это фото? –Которое? –Со мной. –Ханджи как-то подарила, —отозвалась она из кухни. Он тихо хмыкнул. Повернулся к окну. Снаружи пели цикады. Марлин вернулась с подносом: чайник, две чашки, мед, печенье. —Осторожно, горячее, —сказала она, ставя поднос на стол. Он посмотрел на неё. —Ты всё ещё варишь чай как в казарме? —Так я по-другому и не умею, —ответила она, улыбаясь, подходя к нему и взглянула на коляску. —А… как ты? Это всё… из-за войны? –Частично. Глаз не видит. Пальцы не вернулись, но жить можно. —И встал. Медленно, опираясь на спинку кресла. —Я хожу. Просто не на длинные дистанции. Марлин невольно улыбнулась, глаза блеснули. На секунду между ними зависло то самое напряжение, старое, живое, не умершее ни с годами, ни с войной. Он приблизился, протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы грубые, с рубцами, но тёплые. Он склонился ближе, дыхание смешалось с её. И вдруг она отстранилась. Сжимает губы и говорит: — Подожди. Я… хочу познакомить тебя с мужем. Слово ударило, как хлыст. Он остолбенел, глаза прищурились, дыхание сбилось. —С… кем? —С моим мужем, —спокойно повторила она. Леви будто окаменел. Мгновение он просто смотрел, потом губы чуть дрогнули, но звуков не вышло. Она подошла к двери спальни и, театрально вздохнув, толкнула её. –Прошу. Леви медленно подошёл… и застыл. На кровати восседал огромный плюшевый кот. Серый, пузатый, с бантом на шее и наглым выражением морды. Она торжественно представила: —Это Пухмех. Мы вместе уже семь лет. Он мягкий, пушистый и никогда не спорит. Идеальный муж. Тишина. Леви моргнул. Потом ещё раз. —Что… ты, чёрт возьми… Она не выдержала. Сначала хихикнула, потом залилась смехом, так, что глаза заблестели. Он стоял, растерянный, но потом уголки губ поползли вверх. А она всё смеялась так, что согнулась пополам, прижимая ладони к лицу. —Видел бы ты себя сейчас, Леви! Он стоял, растерянный, потом наконец хмыкнул, опустив взгляд. —Ты, как всегда, ненормальная. —А ты, как всегда, серьёзный, —ответила она, вытирая слёзы смеха. Она подошла к нему вплотную. —Ты не изменилась, —сказал он. —И не собираюсь, —отозвалась она, подойдя ближе. —Иди сюда, капитан. Она сама притянула его к себе и поцеловала, тепло, медленно, с тем самым вкусом, который помнил даже сквозь годы. Они сидели рядом. Свет заходящего солнца мягко ложился на Марлин, превращая её кудри в золотую путаницу. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток и улыбнулась: —Помнишь, как Ханджи пыталась заварить чай из коры? —Помню, —Леви хмыкнул. —И как потом три дня ругалась, что никто не оценил «новый рецепт». —А потом Эрвин сказал, что это гениально и весь отряд неделю пил «настой Ханджи». Леви усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень. Воспоминания больно жалили, как старые шрамы, которые вроде затянулись, но всё равно ноют на дождь. Марлин поставила чашку. —Я встретила Микасу, —тихо сказала она. —В прошлом году, незадолго после разрушений стен. Он поднял взгляд. —Она рассказала, что ты жив. Что после Гула ты остался в Марли. Я тогда не поверила. Думала, что слухи. А потом... всё сошлось. —И ты поехала? —спросил он спокойно, но пальцы чуть дрогнули. —Полгода назад, —кивнула Марлин. —Устроилась в чайную. Самую лучшую в Марли. Думала, если ты где-то появишься, то обязательно там. Ты ведь всегда любил хороший чай. Она усмехнулась, но в глазах мелькнула грусть. —Я ждала. Каждый день. Месяцами. Но ты не пришёл. —Я туда не ходил, —тихо ответил он. —За покупками теперь ходит Габи. —Кто? —Марлин удивлённо приподняла брови. Леви вздохнул, в голосе появилась привычная раздражённая нотка: —Маленькие... подростки. Габи и Фалько. Нашлись после войны. Решили, что я «слишком стар и вреден», чтобы заботиться о себе. Приходят, суют еду, ворчат. —А ты позволяешь? —мягко спросила она. —А что мне остаётся? —пожал плечами. –Они упрямые. Почти как ты. Марлин хмыкнула, но глаза блеснули, от смеха и чего-то глубже. —Знаешь, я... сегодня специально пошла к стеле. Думала, вдруг ты придёшь. Годовщина ведь. Он посмотрел на неё долго. Потом тихо произнёс: —Я иногда прихожу туда. Там почему-то думается легче всего. Просто мы, видимо, разминулись. Она улыбнулась, чуть растерянно, но с теплом. —А теперь не разминулись. —И не разминёмся, —ответил он. Он поставил чашку, наклонился вперёд, опёрся ладонью о подлокотник. Его взгляд стал мягким, но уверенным. —Я не отпущу тебя больше, Марлин. Ни на шаг. Она смотрела на него несколько секунд, потом вздохнула и тихо сказала: —Только попробуй. Он улыбнулся впервые за много лет по-настоящему..А где-то на подоконнике, в лучах вечернего солнца, стоял плюшевый кот Пухмех, молчаливый свидетель того, что война наконец закончилась. И в доме пахло жасминовым чаем и чем-то очень человеческим — покоем. Конец.