Александра

***

Пролог.

      В камере для допросов было темно и жутко. Впрочем, как и всегда. Но в добавок к полумраку сейчас добавлялся ещё и невозможный, невыносимый холод. Опера переглядывались, натягивали края одежды и старались не думать о том, что в данный момент существует место, где еще более ледяной воздух.       Обвиняемый разговаривать не хотел, только опускал глаза и нервно теребил края испачканной в крови рубашки. Его лицо, ещё несколько часов назад бесстыдно ухмыляющееся, сейчас не выражало никаких эмоций. Но всё быстро поменялось. Теперь только безразличие и отстраненность, которые так сильно раздражали подполковника и майора, готовых разорвать на кусочки сидящего напротив. —Что с той женщиной, в которую я выстрелил? —охрипший баритон нарушил тишину камеры, и майор резко поднял голову, —Она жива?       Бирюков с Жирковым переглянулись и опустили глаза. Такой вопрос всегда был весьма неприятен. А сейчас, когда это непосредственно касалось Александры Ивановны, их родной начальницы, стало совсем невыносимо. Как так: про Кушнир спрашивают в таком ключе? И все из-за глупого стечения обстоятельств. Ошибка за ошибкой. И она умирает? —Эта женщина — начальник уголовного розыска, подполковник Александра Кушнир. —Бирюков, привыкший за долгие годы работы к тяжелым разговорам и неприятным вестям, нахмурился, —Ее оперируют. —И не факт, что она выживет.       Слова Жиркова прозвенели в воздухе, как гром среди ясного неба. Подполковник склонился над обвиняемым, схватил его за ворот клетчатой рубашки и крепко сжал ткань, сдавливая горло. —Еще утром ты мог расчитывать на условный срок, парень. А теперь я тебя посажу по полной. Посажу за покушение на жизнь сотрудника правоохранительных органов при исполнении.       Хватка Олега становилась невыносимой, и обвиняемому явно не доставало воздуха. Бирюков смотрел на это молча. Оба опера чувствовали: не будь тут камер, каждый бы из команды, созданной Александрой команды, выстрелил в человека, уложившего её на операционный стол. И их руки не дрогнули бы ни на секунду от пули. Потому что она бы отомстила за женщину, справедливую и свою, которая всегда защищала и была за них. И теперь они все были за неё. Боялись за неё, хотели убить за неё, молились за неё… —Я не хотел в неё стрелять. —рывком подавшись вперед, крикнул обвиняемый, —Не хотел!

Два часа назад.

—Не нравится мне это всё. —нахмурился Абашев, обращаясь к начальнице, —Саш, зачем ты его отпустила?       Кушнир сняла очки и глухо вздохнула. Предчувствие чего-то нехорошего преследовало её с самого утра, и собраться сейчас было достаточно проблематично. И чем дальше бежала стрелка часов, тем становилось хуже. Она отпустила убийцу, ставила под угрозу целых пять жизней, не считая своей и тех, кто мог попасться ему под руку. И все потому, что не могла предъявить ничего стоящего, тянущего на реальное обвинение. И если все остальные в отделе понимали, что есть вещи, которые не в силах взять в руки даже гениальный следователь Кушнир, то сама Александра упорно отказывалась в это верить. —У нас нет прямых доказательств. —в фургоне, преследовавшем машину подозреваемого, повисла томная тишина, —Наш единственный шанс — его ошибка. —Александра Ивановна, а если он не ошибётся? —посмотрев в зеркало заднего вида, спросил Валентин. В глаза ему бросился её странный, предчувствующий взгляд. —Он должен ошибиться.       Фургон несся сначала по городу, потом по серпантину, открывая красивый вид на невероятно-голубое море. Но никто из оперативников его не замечал ровно также, как они не замечали надвигающуюся опасность. Для всех это был обычный день, обычная слежка и обычная угроза, которая могла или выстрелить, или миновать. Только для Александры все, что сейчас происходило, казалось непривычным. Она, столько лет проработавшая в органах, боялась. И сама не знала, отчего ей вдруг стало так страшно. Почему холодели пальцы? Почему хотелось позвонить самым близким: мужу и маме? Почему хотелось обнять сына? И почему так не хотелось выходить из машины? Ответов у неё было. И доказательств в виновности подозреваемого — тоже. Поэтому нужно было ехать, собраться и взять на месте преступления.       Когда машина остановилась неподалеку от склада, на который зашел подозреваемый, все ожидающе обернулись на начальницу. У нее не было выбора, и времени на то, чтобы собраться, — тоже.       Как только Александра сказала первое слово — «друзья», раздался выстрел. Это стало прямым сигналом действовать без промедления. И ей не требовалось озвучивать приказ. Все поняли и так. —Абашев, Хайдаров, черный вход. Жирков с Бирюковым — центральный. Валентин, Вы со мной.       Опера кивнули, и у Александры по спине пробежал арктический холод. Ей вдруг показалось, что это был один из её последних приказов.       Здание оказалось слишком большим, и опера, вошедшие в него с двух противоположных сторон, затерялись. Мешал тусклый свет, мешал затхлый запах, мешало всё. С этого началась череда нелепых случайностей, которые буквально через несколько минут приведут к катастрофе.       Вдоль стены старого склада было много мусора и ржавого металлолома, который не привлекал внимание полиции, когда речь шла о чьей-то жизни внутри. И если бы не отчаянный, пронзительный крик девушки изнутри, Александра никогда бы не повернула голову и не обратила внимание на то, как странно приложен к стене пласт плоского металла. —Валентин, помогите-ка. —Кушнир указала на подозрительный пласт, и уже через полминуты лейтенант отодвинул его, открывая ей узкий вход на склад.       Они уверенно шагнули внутрь, и оба почувствовали, что сейчас все должно закончиться. —Валентин, Вы идете направо, я — налево. —лейтенант хотел возразить, но Александра сразу же остановила этот порыв, —Это приказ.       На отчаянный плач девушки, Кушнир пришла, как спаситель и ангел. Она всегда была такой, доброй и вселяющей надежду, и никогда не жалеющей себя. Александра понимала, что где-то за её спиной стоит убийца, но знала: рядом друзья. И это, если не избавляло от страха, то хотя бы вселяло надежду. —Уходите отсюда! —раздался зверский крик за спиной Кушнир, и она замерла. Её руки, развязывающие ноги и запястья зареванной девушки, дрогнули и тоже замерли.       Кушнир медленно поднялась на ноги и увидела выбравшихся из лабиринтов склада Абашева и Хайдарова. Она им улыбнулась и не позволила увидеть тот ужасный страх, от которого дрожало все тело. Александра развернулась и направила пистолет на мужчину с безумными и страшными глазами. Тот видел её впервые, потому что допрос вел Жирков, и, казалось, ему все равно, кто стоит перед ним: начальник уголовного розыска или просто незнакомая женщина. —Мне нужна только она! —мужчина бросил взгляд на девушку, шатающуюся и продолжающую рыдать навзрыд, —Она виновата в смерти моей жены! —Руднев, этим Вы жену не вернете, а жизнь себе сломаете.       Напротив Александры, за спиной человека с пистолетом в руках, появился Жирков, готовый спустить курок. —Не стрелять! —ее голос страшно оборвался, и всюду повис звенящий свист пули.       Её орлы, как их часто называли остальные, замерли. Никто из них не посмел бы ослушаться и нажать на курок — были так уверенны в ней, что забыли: она тоже уверена в них, — одна из ошибок. Поэтому, когда свист пули рассек воздух, все поняли: хорошим это не закончится. Теперь точно. Кто-то зажмурился на секунду; кто-то все видел, но уже не мог ничего не сделать; кто-то набросился на стрелявшего и напрочь забыл о том, что при исполнении.       Пуля полетела в плачущую девушку, и её спасло от смерти только одно: незамедлительная реакция стоявшей сбоку. Александра сделала шаг влево.       Последнее, что она слышала, это обрывок собственного имени — Александра… Это были пять грубых, мужских голосов, слившихся в один пронзительный и надорванный стон.       Пуля попала в грудь, рядом с сердцем, но Александра не закричала. Не смогла. Боль сдавила горло, сжала все внутри и растекалась алым пятном на белой рубашке. Время как будто бы остановилось для неё в этот момент: где-то очень-очень далеко кричала девушка, которую она спасла; к ней, как в замедленной съемке, бежали коллеги; а сама она падала в темную пропасть, несмотря на то что бетонный пол был так близко. —Саша! Саша, посмотри на меня! Говори со мной, Саша! —на коленях рядом с ней уже сидел Абашев. Его перепуганные до смерти глаза показались ей очень странными: почему ему так страшно?       Почему им всем так страшно? Почему Жирков бьет стреляющего, а Бирюков пытается его оттащить? Почему Валентин кричит на кого-то в телефон? До неё долетают только отрывки его фраз: «Ранена подполковник Кушнир… Реанимация… Срочно…». —Александра Ивановна, Вы меня видите? —Марат суетливо снимал с себя рубашку, пытаясь собраться. Кушнир столько раз стояла рядом с ним, держа в руках скальпель, и теперь она лежала перед ним, с трудом держа глаза открытыми.        Александра кивнула и слабо улыбнулась ему. Марат. Он всегда до последнего боролся за жизни, которые ещё можно спасти. И она не исключение. Но рваные мысли в голове Кушнир буквально кричали: это конец. Сейчас у них связаны руки: ни бинта, ни жгута, ничего.  —Чем помочь? —спросил подлетевший Валентин, —Марат, чем ей помочь?  —Рвите мою рубашку. —он отдал ткань в руки лейтенанта и капитана, и те принялись её раздирать с такой силой, будто это плоть человека, выстрелившего в начальницу, —Быстрее! Если воздух продолжит входить, она задохнется.       Как только Хайдаров приложил рубашку к ране, кровь тут же пропитала ткань. Воздух зловеще хрипел в ее груди, и на глазах Александры выступили слёзы. Каждый из них видел, как плачет начальница, но сейчас что-то было по-другому. Это были слёзы невыносимой боли, которую она не могла никуда деть и о которой боялась сказать. —Марат, —хрипло и рвано обратилась к нему Александра, тепло улыбаясь, как умела только она, —я умру?  —Нет, нет. —Хайдаров надавил сильнее на ткань, словно этим можно было удержать её здесь, на земле.       Впервые Александра увидела, как по щекам её оперативников текут скупые, мужские слёзы. —Александра Ивановна, даже не думайте! —Валентин поймал ледяную руку начальницы и почувствовал, как её знобит, —Мы Вас не отпустим… —Спасибо. —слабо кивнула уже не строгая Александра Ивановна, а ускользающая от них Саша. Вокруг её бледных губ появилась кровь, и она начала захлебываться, — Боре позвоните…       Остановка.  —Александра Ивановна! Александра Ивановна!        Дальше — туман. Валентин пытался докричаться, будто она услышит его и встанет; Марат качал. Казалось, до приезда реанимации прошла вечность, а на самом деле это всего лишь несколько роковых минут.

_______________

      Операция шла уже несколько часов, и время тянулось ещё медленнее, чем в тот момент, когда Александра задыхалась и теряла кровь у них на глазах. Тогда Марат знал, чем может помочь и как им себя вести, а тут от них уже ничего не зависело. Оставалось только ждать и надеяться.       Больничные коридоры ненавидели все полицейские без исключения: они всегда ассоциировались с трагедией либо человека, с которым работаешь, либо со своей собственной. Запах лекарств, размеренный писк аппаратов, радость выписывающихся пациентов, горе родственников скончавшихся — все смешалось в один бессмысленный, жестокий фон. Для трех боевых товарищей жизнь сейчас продолжалась только в операционной. Там, где пока еще билось сердце Саши.       Из глубины коридора неумолимо приближался высокий силуэт в форме. Это был полковник Беленький. Но даже для него сейчас не находилось места в молчаливом обществе мужчин, чувствовавших вину за произошедшее и злящихся на весь мир, и в первую очередь — на себя. Не ослушались приказа, не уберегли, не закрыли собой. Ошибки. —Кушнир жива? —громкий, отточенный службой голос заставил оперов встать. —Жива, товарищ полковник. —это сдавленное «жива» вышло из груди капитана не сразу. Они видели, как Александра перестала дышать, как её реанимировали, как слабо билось сердце.       Беленький хотел обрушить на подчиненых гневную тираду, которую готовил по дороге в больницу, но по их мертвым лицам понял — бессмысленно. Каждый из них перестал дышать вместе с ней. Ещё там, на складе. Когда раздался выстрел. —Мужу звонили?       Борису позвонили практически сразу, как только его жену забрали в операционную. —Звонили. —кивнул Валентин, крепче сжимая в руке ее телефон, —Едет из Анапы. Думаю, уже скоро будет. —И убьет нас. —замечание Хайдарова хоть и было фигуральным, но имело весомую долю правды: они все винили себя за то, что пуля попала именно в неё. Не в крепких оперов, а в хрупкую женщину, запретившую им стрелять.